Р. Докинз. Рассказ Предка-02. Общий пролог

 

01. Предисловие онлайн-публикатора
Тщеславие ретроспективного взгляда

Ричард Докинз. Рассказ Предка
Часть 02

03. Паломничество начинается

 

Общий пролог

Как мы будем узнавать о прошлом, и как его датировать? Какие вспомогательные средства для нашего наблюдения помогут нам всмотреться в театры древней жизни и восстановить сцены и актеров, их появления и исчезновения в далеком прошлом? У обычной истории человечества есть три главных метода, и мы найдем их аналоги в большем масштабе – эволюционном масштабе времени. Во-первых, есть археология, исследование костей, наконечников стрел, фрагментов горшков, остатков отбросов, статуэток и других останков, которые сохраняются как веские свидетельства прошлого. В эволюционной истории самые очевидные твердые останки – кости и зубы, и окаменелости, которыми они, в конечном счете, становятся. Во-вторых, есть обновляемые реликты, записи, которые сами по себе не стары, но которые содержат или воплощают копию или представление того, что старо. В истории человечества они записывались или передавались устно из поколения в поколение, повторялись, переиздавались или копировались от прошлого до наших дней. В эволюции я бы выдвинул ДНК как главный обновляемый реликт, эквивалентный письменной перекопированной записи. В-третьих, есть триангуляция. Это название происходит от метода оценки расстояний с помощью измерения углов. Возьмите направление на цель. Затем отойдите в сторону на измеренное расстояние и возьмите направление снова. По пересечению двух углов вычислите расстояние до цели. Некоторые дальномеры используют этот принцип, топографы, составляя карту, традиционно полагаются на него. Можно сказать, что эволюционисты производят триангуляцию, сравнивая двух (или больше) его выживших потомков.

Я буду использовать эти три вида надежных свидетельств, начиная с твердых останков и, в частности, окаменелостей.

Окаменелости

Тела или кости могут сохраниться для нашего внимания, каким-то образом избежав встречи с гиенами, жуками-могильщиками и бактериями. "Ледяной Человек" из итальянского Тироля сохранился в леднике в течение 5 000 лет. Насекомые оставались забальзамированными в янтаре (окаменевшей древесной смоле) в течение 100 миллионов лет. Безо льда или янтаря твердые части, такие как зубы, кости и раковины, имеют лучшие шансы сохраниться. Зубы сохраняются дольше всех, потому что для выполнения своих функций в жизни они должны были быть более твердыми, чем все то, что их владелец, вероятно, ест. Кости и раковины должны быть твердыми по различным причинам, и они также могут сохраняться долгое время. Такие твердые части, и в редких счастливых случаях мягкие части также, иногда становятся ископаемыми окаменелостями, которые сохраняются сотни миллионов лет. Несмотря на привлекательность окаменелостей, удивительно, насколько много мы можем узнать о нашем эволюционном прошлом без них. Если бы все окаменелости вдруг исчезли, то используя сравнительные исследования современных организмов, подобие их структур, особенности их генетических последовательностей, распределение среди видов и то, как виды распределены по континентам и островам, можно все еще продемонстрировать, вне всякого разумного сомнения, что наша история эволюционна, и что все живые существа – кузены. Окаменелости являются бонусом. Приятным бонусом, что и говорить, но не обязательным. Это стоит помнить, когда креационисты продолжают (утомительно, как они это делают) говорить о "пробелах" в летописи окаменелостей. Летопись окаменелостей могла бы быть одним большим пробелом, и все еще были бы сильны доказательства эволюции. В то же время, если бы у нас были только окаменелости и никаких других свидетельств, то факт эволюции был бы снова всецело подтвержден. При существующем положении вещей мы благословлены с обеих сторон.

Слово "окаменелость" традиционно используется в значении любого реликта, датируемого более чем 10 000 лет: не очень полезное правило, поскольку нет ничего особенного в круглом числе 10 000. Если бы у нас было меньше или больше, чем десять пальцев, то мы признали бы круглыми другой набор чисел. Когда мы говорим об окаменелости, мы обычно подразумеваем, что подлинный материал был заменен или пропитан минералом другого химического состава и поэтому, можно сказать, выдано новое свидетельство о смерти. Отпечаток первоначальной формы действительно может быть сохранен в камне в течение очень долгого времени, возможно, смешанный с частью первоначального материала. Есть различные пути, которыми это может произойти. Я оставляю детали, названные техническим термином тафономия, для "Рассказа Работящего".

Когда окаменелости были первоначально обнаружены и картированы, их возрасты были неизвестны. Самое большое, на что мы могли надеяться, был относительный возраст. Ранжирование возраста зависит от предположения, известного как "закон наложения". По очевидным причинам младшие страты лежат над старшими, если обстоятельства не являются исключительными. Такие исключения, хотя они иногда вызывают временное недоумение, обычно довольно очевидны. Глыба старой скалы, полная окаменелостей, может быть перемещена на вершину младшей страты, например, ледником. Или ряд страт может быть массово перевернут и их вертикальный порядок в точности противоположен. С этими аномалиями можно работать, сравнивая эквивалентные породы в других частях мира. Как только это сделано, палеонтолог, сложив все части вместе, может увидеть истинную последовательность полной летописи окаменелостей, мозаично наложившихся последовательностей из различных частей мира. Эта логика на практике усложняется, хотя и не существенно, тем фактом (читай "Рассказ Эпиорниса"), что по ходу того, как столетие идет за столетием, изменяется карта мира.

Зачем необходима мозаика? Почему мы не можем только копнуть, насколько нам надо, и считать, что возраст рассматриваемого слоя пропорционально зависит от глубины его залегания? Что ж, само время может течь гладко, но это не означает, что где-нибудь в мире есть единая последовательность слоев, отложенных равномерно и непрерывно от начала и до конца в течение геологического времени. Слои окаменелостей отлагаются спорадически, когда есть подходящие условия.

В любом месте и в любое время вполне возможно, что никакие осадочные породы и никакие окаменелости не отлагаются. Но весьма вероятно, что в какой-то части мира окаменелости отлагаются в любой момент времени. Так, прыгая по всему миру с одного места раскопок на другое, где слои, возможно, окажутся еще в лучшей досягаемости, палеонтолог может надеяться собрать воедино нечто похожее на непрерывную летопись. Конечно же, отдельные палеонтологи с места на место не скачут. Они скачут от музея к музею, разглядывая имеющиеся в запасниках образцы, или от журнала к журналу в университетских библиотеках, вникая в вчитываясь в описания найденных ископаемых, место которых уже со всей тщательностью помечено, и используют эти описания, чтобы сложить воедино фрагменты головоломок, собранные со всего света.

Их задача облегчается фактом, что определенные слои с их узнаваемыми свойствами породы, и всякий раз содержащие одни и те же типы ископаемых, продолжают появляться в различных регионах. Девонская порода, названная так потому, что была впервые описана как "древний красный песчаник из прекрасного графства Девон", обнажается в различных частях Британских остовов, Германии, Гренландии, Северной Америки и других местах. Девонская порода признается таковой вне зависимости от места ее обнаружения, частично из-за свойств самой породы, но в основном из-за содержащихся внутри нее характерных ископаемых останков. Это похоже на логический круг, но на самом деле таковым не является: не более чем тогда, когда ученый может опознать в скрижалях Мертвого моря по содержащимся в них свидетельствам первую книгу Евангелия от Самуила. Девонская порода надежно маркирована присутствием определенных характерных ископаемых.

То же самое касается пород из других геологических эпох, начиная со времен самых ранних твердотелых окаменелостей. От древнего кембрия и до нынешнего голоцена, геологические периоды, перечисленные в диаграмме напротив, были главным образом отделены друг от друга на основании изменений в летописи окаменелостей. И в результате конец одного периода и начало другого часто разграничены чередой вымираний, которые заметно прерывают цепь окаменелостей. Как выразился Стивен Джей Гулд, ни один палеонтолог не испытывает затруднений в определении, принадлежит ли кусок породы к пластам до или после великого массового вымирания конца пермского периода. В типах животных нет почти никакого наложения. Действительно, окаменелости (особенно микроокаменелости) настолько полезны при классификации и датировании пород, что этим часто пользуются нефтяные и горнодобывающие компании.

Такое "относительное датирование" затем делает возможным вертикальное сращивание мозаики скальных пород. Геологические периоды были названы своими именами в целях относительного датирования, прежде чем абсолютное датирование стало возможным. И они все еще полезны. Но относительное датирование является более трудным для пород без окаменелостей, включая все породы старше, чем кембрийские: первые восемь девятых истории Земли.

Абсолютное датирование должно было дожидаться недавних событий в физике, особенно физике радиоактивности. Это нуждается в некотором объяснении, и детали станут понятны из "Рассказа Красного Дерева". Пока достаточно знать, что у нас есть ряд надежных методов для того, чтобы определить абсолютный возраст окаменелости или породы, которая ее содержит или окружает. Кроме того, различные методы этой серии обладают чувствительностью к целому спектру возрастов: для сотен лет (кольца дерева), тысяч лет (углерод 14), миллионов, сотен миллионов (урано-ториево-свинцовый), миллиардов лет (калий-аргоновый).

Обновляемые реликты

Окаменелости, подобно археологическим образцам, являются в той или иной степени прямыми реликтами прошлого. Поговорим теперь о нашей второй категории исторических свидетельств, обновляемых реликтах, копируемых из поколения в поколение. Для историков, изучающих человеческие взаимоотношения, таковыми могут быть сообщения очевидцев, переданные устно или в письменных документах. Мы не сможем спросить у живого свидетеля, каково это, жить в Англии четырнадцатого века, и все же мы знаем об этом благодаря письменным документам, включая Чосера. Они содержат информацию, которую копировали, печатали, хранили в библиотеках, переиздавали и распространяли для нас, чтобы прочесть сегодня. Как только история выходит в печать или в настоящее время в компьютерную среду определенного вида, у ее копий есть благоприятный шанс для того, чтобы быть увековеченными в отдаленном будущем.

Письменные материалы более надежны, чем устные предания, если не учитывать сомнительность фактов. Вероятно, каждое поколение детей, перенимая познания своих родителей, слушает их детальные воспоминания и передает их следующему поколению. Можно было бы полагать, что на протяжении пяти поколений многочисленные устные предания должны были бы сохраниться. Я ясно помню четырех своих бабушек и дедушек, но о своих восьмерых прабабушках и прадедушках я знаю горстку фрагментарных историй. Один прадед обычно пел определенную рифмованную бессмыслицу (которую я могу спеть), но только тогда, когда зашнуровывал свои ботинки. Другой был жадным до сливок и, проигрывая, опрокидывал шахматную доску. Третий был сельским врачом. Это мой предел. Как могут целых восемь жизней настолько уменьшиться? Как же получается, что даже когда цепь информантов, соединяющих нас во времени с очевидцем, кажется столь короткой, а человеческая речь столь богатой, все же тысячи деталей, из которых состояли восемь целых человеческих жизней, были так быстро забыты?

К нашему разочарованию, устные предания прекращаются почти немедленно, если им не посвящены бардовские декламации, как те, которые были, в конечном счете, записаны Гомером, и даже тогда история далеко не точна. Она распадается в чепуху и неправду после удивительно немногих поколений. Исторические факты, связанные с реальными героями, злодеями, животными и вулканами быстро вырождаются (или расцветают, в зависимости от Вашего вкуса) в мифы о полубогах, дьяволах, кентаврах и огнедышащих драконах. Но устные предания и их недостатки не должны нас останавливать, потому что, в любом случае, у них нет никакого аналога в эволюционной истории.

Письменность является огромным усовершенствованием. Бумага, папирус и даже каменные таблички могут стереться или распасться, но у письменных документов есть вероятность быть точно скопированными через неопределенное количество поколений, хотя на практике точность не является полной. Я должен объяснить особый смысл, который я вкладываю в понятие точность, и действительно особый смысл, который я вкладываю в понятие поколение. Если Вы напишете мне сообщение, и я скопирую его и передам третьему лицу (следующее "поколение" копирования), то это не будет точная копия, поскольку мой почерк отличен от Вашего. Но если Вы пишете внимательно, и если я кропотливо следую за каждой из Ваших закорючек, точно выводя знаки нашего общего алфавита, у Вашего сообщения есть хороший шанс быть скопированным мною с абсолютной точностью. Теоретически эта точность могла бы быть сохранена через неопределенное число "поколений" писцов. Учитывая, что есть дискретный алфавит, согласованный автором и читателем, копирование позволяет передавать сообщение, сохраненное после разрушения оригинала. Эту особенность письма можно назвать "самонормализацией". Она работает потому, что буквы истинного алфавита дискретны. Момент, напоминающий о различии между аналоговыми и цифровыми кодами, нуждается в немного более детальном объяснении.

Существует согласный звук, который является промежуточным между английскими твердым "с" и "g" (во французском твердое "c" в comme). Но никто не думал бы стараться представить этот звук буквой на письме, которая выглядела бы промежуточной между "c" и "g". Все мы понимаем, что каждая написанная буква в английском языке должна быть одним и только одним членом нашего 26-буквенного алфавита. Мы понимаем, что французский язык использует те же 26 букв для звуков, которые не являются в точности теми же, что и наши, и которые могут быть промежуточными в сравнении с нашими. Безусловно, каждый язык, каждый местный акцент или диалект отдельно использует алфавит для того, чтобы самонормализовать различные звуки.

Самонормализация борется против "китайского шепота", вырождающего сообщения из поколения в поколение. <Американские дети называют эту игру "телефоном", русские — "испорченным телефоном" — прим. Пер.> Такая же защита невозможна для рисунков, копируемых и перекопируемых чередой подражающих друг другу художников, если только сам рисунок не объединяет в себе ритуальные соглашения как собственную версию "самонормализации". У записей очевидца некоторого случая, в отличие от нарисованных картин, есть хороший шанс все еще быть точно воспроизведенными в исторических книгах несколько столетий спустя. У нас есть, вероятно, точный отчет о разрушении Помпей в 79 году нашей эры, потому что очевидец Плиний Младший записал увиденное в двух посланиях историку Тацитусу, и некоторые из писем Тацитуса сохранились благодаря последовательному копированию и впоследствии перепечатыванию, чтобы мы могли читать их сегодня. Даже в догутенберговое время, когда документы дублировались писцами, письменное изложение представляло большой прогресс в точности по сравнению с памятью и устными преданиями.

Хотя это только в умозрительном идеале многократное переписывание сохраняется идеально точным. На практике писцы склонны ошибаться и вполне способны фальсифицировать свои копии, чтобы заставить их говорить то, что, как они думают (без сомнения искренне), оригинальный документ должен был сказать. Наиболее известный из таких примеров, старательно задокументированный немецкими теологами 19-го века, это "врачевание" исторических описаний Нового Завета, дабы заставить их согласовываться с пророчествами Ветхого Завета.

Помимо намеренной фальсификации, любое повторное копирование подвержено прямым ошибкам, таким как пропуск строки или слова на листе. Но в любом случае, письменность не может поведать нам, что было до ее изобретения, произошедшего приблизительно лишь 5 000 лет назад. Опознавательные знаки, счетная символика и картины уходят в прошлое немного дальше, возможно, несколько десятков тысяч лет, но все подобного рода периоды – пустяки по сравнению с эволюционным временем.

К счастью, применительно к эволюции есть другой вид дублируемой информации, которая перенесла почти невообразимо большое число поколений копирования и которую, с небольшой поэтической вольностью, мы можем расценить как аналог письменного текста: историческую запись, воспроизводимую с поразительной точностью в течение сотен миллионов поколений, именно потому, что, как у нашей письменности, у нее есть самонормализующийся алфавит. Информация ДНК во всех живых существах передавалась от отдаленных предков с потрясающей точностью. Отдельные атомы в ДНК меняются непрерывно, но информация, которую они кодируют в своей структуре расположения, копируется миллионы, иногда сотни миллионов лет. Мы можем прочитать эту запись непосредственно, используя возможности современной молекулярной биологии, чтобы определить последовательности букв ДНК или, немного более косвенно, последовательности аминокислот белка, в которые они транслируются. Или, намного более косвенно, как через мутные очки, мы можем прочитать ее, изучая эмбриологические продукты ДНК: формы тел и их органов, их взаиморасположение. Мы не нуждаемся в ископаемых, чтобы вглядеться в историю. Поскольку ДНК изменяется в поколениях очень медленно, история вплетена в структуру современных животных и растений и написана ее закодированными знаками.

Сообщения ДНК написаны с помощью настоящего алфавита. Как римские, греческие и кириллические системы письма, алфавит ДНК представляет собой строго ограниченный набор символов без очевидного значения. Произвольные символы выбираются и комбинируются, чтобы сделать значащими сообщения неограниченной сложности и размера. Как в английском алфавите есть 26 букв, в греческом 24, так же алфавит ДНК является четырехбуквенным алфавитом. Наиболее используемая ДНК выражается через трехбуквенные слова из словаря, ограниченного 64 словами, каждое слово именуется "кодоном". Некоторые из кодонов в словаре синонимичны с другими, поэтому можно сказать, что генетический код является технически "вырожденным".

Словарь преобразует 64 кодовых слова в 21 значение – 20 биологических аминокислот, плюс один универсальный знак препинания. Человеческие языки многочисленны и изменчивы, и их словари содержат десятки тысяч различных слов, но словарь ДНК с 64 словами универсален и неизменен (с очень незначительными вариациями в некоторых редких случаях). Эти 20 аминокислот связаны в последовательности, обычно по нескольку сотен, каждая задает последовательность определенной молекулы белка. Принимая во внимание, что число букв ограничено четырьмя, а число кодонов 64, нет никакого теоретического предела числу белков, которые могут быть записаны различными последовательностями кодонов. Их невозможно подсчитать. "Предложение" из кодонов, определяющих одну молекулу белка, является опознаваемой единицей, часто называемой геном. Гены не отделены от своих соседей (будь то другие гены или повторяющаяся бессмыслица) никакими разделителями, кроме тех, которые мы можем прочесть из их последовательности. В этом отношении они напоминают ТЕЛЕГРАММЫ ЗПТ КОТОРЫЕ НЕ ИМЕЮТ ЗНАКОВ ПРЕПИНАНИЯ ИСПОЛЬЗУЮТ ВМЕСТО НИХ СЛОВА ЗПТ ХОТЯ ДАЖЕ ТЕЛЕГРАММЫ ИМЕЮТ ПУСТОЕ МЕСТО МЕЖДУ СЛОВАМИ ЗПТ КОТОРЫХ ДНК НЕТ ТЧК.

ДНК отличается от письменного языка тем, что острова смысла отделены в ней морем бессмыслицы, никогда не транскрибируемой. "Целые" гены собираются при транскрибировании из значащих "экзонов", отделенных бессмысленными "интронами", тексты которых просто пропускаются считывающим устройством. И даже значащие отрезки ДНК во многих случаях остаются никогда не прочитанными – по-видимому, они являются упраздненными копиями некогда полезных генов, которые существуют поблизости, как ранние черновики глав на загроможденном жестком диске. Действительно, образ генома как старого жесткого диска, ужасно нуждающегося в генеральной чистке, будет время от времени служить нам в этой книге.

Следует еще раз отметить, что сами молекулы ДНК давно умерших животных не сохраняются. Информация в ДНК может сохраняться вечно, но только посредством частого перекопирования. Сюжет "Парка юрского периода", хотя и не глупый, расходится с реальными фактами. Предположительно, в течение короткого времени после бальзамирования в янтаре кровососущее насекомое могло содержать инструкции, необходимые для реконструкции динозавра. Но, к сожалению, после смерти организма ДНК в его теле и в крови, которую он высосал, не сохраняется неповрежденной дольше, чем несколько лет, и всего лишь несколько дней в случае некоторых мягких тканей. Фоссилизация также не сохраняет ДНК.

Даже глубокое замораживание не сохраняет ее очень надолго. Когда я это пишу, ученые выкапывают замороженного мамонта из сибирской вечной мерзлоты в надежде на извлечение достаточного количества ДНК, чтобы вырастить нового мамонта, клонированного в матке современного слона. Я боюсь, что это – тщетная надежда, хотя мамонт всего лишь несколько тысяч лет как мертв. Среди наидревнейших останков, из которых была извлечена читаемая ДНК, есть неандерталец. Вообразите шумиху, если кому-то удастся его клонировать. Но, увы, только отдельные фрагменты его 30 000-летней ДНК могут быть восстановлены. Для растений в вечной мерзлоте рекордом является приблизительно 400 000 лет.

Важная особенность ДНК состоит в том, что, пока цепь воспроизводства жизни не прервана, ее закодированная информация копируется в новой молекуле, прежде чем старая молекула будет разрушена. В такой форме информация ДНК намного переживает свои молекулы. Она возобновляема — копированием — и, поскольку копирование буквально безупречно для большинства ее букв, она теоретически может сохраняться неопределенно долгое время. Большое количество предковой информации ДНК выжило в совершенно неизменном виде, некоторая даже в течение сотен миллионов лет, сохранившись в последовательных поколениях живых тел.

Таким образом, понятно, что летопись ДНК – невероятно богатый подарок историку. Какой историк мог бы осмелиться надеяться на мир, в котором все отдельные особи каждого вида несут в своем теле длинный и детальный текст, письменный документ, передаваемый сквозь время? Кроме того, в нем происходят незначительные случайные изменения, которые бывают достаточно редко, чтобы не испортить запись, но все же достаточно часто, чтобы создать явственные метки. Он еще лучше. Текст не просто произволен. В "Unweaving the Rainbow" я обосновал дарвинистскую необходимость рассматривать ДНК животного как "генетическую Книгу Мертвых": описание предшествующих миров. Из факта дарвиновской эволюции следует, что любое животное или растение, его физическая форма, его наследственное поведение и химия его клеток является закодированным сообщением о мирах, в которых выжили его предки: о той пище, которую они искали; хищниках, от которых они убегали; климате, который они испытывали; партнерах, которых они обманывали. Сообщение, в конечном счете, записано в ДНК, прошедшей через последовательность сит естественного отбора. Когда мы научимся читать его должным образом, ДНК дельфина сможет однажды подтвердить то, что мы уже знаем из его анатомии и физиологии: что его предки когда-то жили на суше. Тремястами миллионами лет ранее предки всех сухопутных позвоночных животных, включая сухопутных предков дельфинов, вышли из моря, где они обитали с момента зарождения жизни. Несомненно, наша ДНК записала этот факт, если мы можем его прочитать. Все в современном животном, особенно его ДНК, а также его конечности и сердце, его мозг и его цикл размножения, может быть расценено как архив, хроника его прошлого, даже если эта хроника – много раз переписанный палимпсест.

Хроника ДНК может быть подарком историку, но она сложна для чтения и требует интерпретации, основанной на глубоком владении информацией. Она срабатывает более надежно в сочетании с нашим третьим методом исторической реконструкции, триангуляцией. К ней мы теперь возвращаемся, и снова мы начинаем с аналогов в истории человечества, а именно с истории языков.

Триангуляция

Лингвисты часто желают проследить историю языков. Там, где сохранились письменные свидетельства, это довольно легко. Историк-лингвист может использовать второй из наших двух методов реконструкции, прослеживая прошлое обновляемых реликтов, в данном случае слов. Современный английский язык берет начало от древнеанглийского языка, через среднеанглийский, используя непрерывную литературную традицию произведений Шекспира, Чосера и Беовульфа. Но речь, очевидно, возникла прежде, чем была изобретена письменность, во всяком случае, у многих языков нет никакой письменной формы. В изучении ранней истории мертвых языков лингвисты обращаются к версии того, что я называю триангуляцией. Они сравнивают новые языки и группируют их иерархически в семьи внутри семей. Романские, германские, славянские, кельтские и другие европейские языковые семьи в свою очередь сгруппированы с некоторыми индийскими языковыми семьями в индоевропейский язык. Лингвисты полагают, что "праиндоевропейский" был настоящим языком, на котором говорило конкретное племя приблизительно 6 000 лет назад. Они даже надеются восстановить многие из его деталей, экстраполируя назад различные особенности его потомков. Другие языковые семьи в других частях мира, аналогично ряду индоевропейских языков, были прослежены в прошлое таким же образом, например алтайский, дравидский и урало-юкагирский. Некоторые оптимистичные (и склонные к полемике) лингвисты полагают, что они могут вернуться еще дальше, объединяя такие главные семьи в еще более всеобъемлющее семейство семей. Таким образом, они убедили себя, что могут восстановить элементы гипотетического языка, который они называют ностратическим, и на котором, как они верят, говорили между 12 000 и 15 000 лет назад.

Многие лингвисты, хотя и вполне согласны принять версию о индоевропейском и других предковых языках равного ранга, сомневаются в возможности реконструировать столь древний язык как ностратический. Их профессиональный скептицизм укрепляет мой собственный, любительский скептицизм. Но нет сомнения, что все аналогичные методы триангуляции – различные методы, служащие для того, чтобы сравнивая современные организмы, восстанавливать течение эволюционной истории – могут использоваться, чтобы проникнуть в прошлое на сотни миллионов лет. Даже если бы у нас не было никаких окаменелостей, то комплексное сравнение современных животных позволило бы выполнить точную и правдоподобную реконструкцию их предков. Подобно тому, как лингвист проникает в прошлое к праиндоевропейскому языку, триангулируя от современных и уже восстановленных мертвых языков, мы можем сделать то же самое с современными организмами, сравнивая их внешние особенности, или их белки, или последовательности ДНК. Поскольку в мире накапливаются библиотеки последовательностей ДНК современных видов, надежность наших триангуляций увеличивается, особенно потому, что у текстов ДНК есть такой большой диапазон наложений.

Позвольте мне объяснять, что я подразумеваю под "диапазоном наложений". Даже в случае чрезвычайно дальних родственников, например людей и бактерий, большие участки ДНК все еще недвусмысленно напоминают друг друга. У очень близких родственников, таких как люди и шимпанзе, есть намного больше общей ДНК. Если Вы выбираете свои молекулы разумно, есть полный спектр строго возрастающих пропорций общей ДНК на всем протяжении между ними. Молекулы могут быть выбраны любые, покрывающие диапазон для их сравнения, начиная от далеких родственников, таких как люди и бактерии, и заканчивая такими кузенами, как два вида лягушек. Сходство между языками распознать тяжелее, кроме близких пар языков, таких как немецкий и голландский. Цепь рассуждений, которая приводит некоторых оптимистичных лингвистов к ностратическому языку, достаточно неубедительна, чтобы сделать ее звенья предметом скептицизма со стороны других лингвистов. Можно ли аналогично с триангуляцией к ностратическому языку применить этот метод для триангуляции, скажем, между ДНК людей и бактерий? Но у людей и бактерий есть некоторые гены, которые вообще едва изменились со времен общего предка, их аналога ностратического языка. И сам генетический код практически идентичен у всех видов и должен был быть тем же самым у их общих предков. Можно сказать, что подобие между немецким и голландским языком сравнимо с подобием между любой парой млекопитающих. ДНК человека и шимпанзе настолько подобны, что похожи на два немного различных акцента английского языка. Сходство между английским и японским языком или между испанским и баскским является настолько малым, что ни одна пара живых организмов не может быть выбрана для аналогии, не говоря уже о людях и бактериях. У людей и бактерий есть последовательности ДНК, которые настолько подобны, что целые абзацы слово в слово идентичны.

Я говорил об использовании последовательностей ДНК для триангуляции. В принципе этот метод применим и для явных морфологических характеристик, но в отсутствие молекулярной информации отдаленные предки столь же неуловимы, как ностратический язык. Для морфологических характеристик, как и для ДНК, мы полагаем, что особенности, характерные для многих потомков, вероятно, унаследованы (или, по крайней мере, немного более вероятно унаследованы, чем не унаследованы) от единого предка. У всех позвоночных животных есть спинной хребет, и мы предполагаем, что они унаследовали его (строго говоря, унаследовали гены для того, чтобы вырастить позвоночник) от отдаленного предка, который жил, как свидетельствуют окаменелости, более пятисот миллионов лет назад и также имел позвоночник. Именно этот вид морфологической триангуляции использовался, чтобы помочь представить внешний вид сопредка в этой книге. Я предпочел бы полагаться в более значительной степени на триангуляцию, используя саму ДНК, но наша способность предсказывать, как изменение в гене отразится на морфологии организма, неадекватна задаче.

Триангуляция еще более эффективна, если мы задействуем много видов. Но для этого мы нуждаемся в сложных методах, которые опираются на наличие точно построенного генеалогического дерева. Эти методы будут объяснены в "Рассказе Гиббона". Триангуляция также предоставляет возможность для вычисления даты любой эволюционной точки разветвления, которую Вы захотите. Это – "молекулярные часы". В нескольких словах, метод подсчитывает различия в молекулярных последовательностях между сохранившимися видами. У близких кузенов с недавними общими предками есть меньше несоответствий, чем у дальних родственников, возраст общего предка должен быть — или хочется на это надеяться — пропорциональным числу молекулярных несоответствий между их двумя потомками. Затем мы калибруем произвольную временную шкалу молекулярных часов, переводя ее в реальные годы, используя окаменелости с известными датами для нескольких ключевых точек ветвления, случайно оказавшихся в нашем распоряжении. На практике это не столь просто, и осложнения, трудности и связанные с этим споры займут эпилог к "Рассказу Онихофоры".

В прологе Чосер знакомил нас со всеми своими пилигримами, одним за другим. Мой список действующих лиц слишком велик для этого. В любом случае, сам рассказ – длинная последовательность знакомств в 40 пунктах рандеву. Но необходимо сделать одно предварительное отступление, чего не было у Чосера. Его персонажи были людьми. Мои – ряд группировок. По пути мы группируем животных и растения, нуждающихся в представлении. На Рандеву 10 к нашему путешествию присоединяются приблизительно 2 000 видов грызунов плюс 87 видов зайцеобразных (кроликов, зайцев и пищух), вместе называемых грызунообразными. Виды сгруппированы иерархически, и у каждой группировки есть собственное название (семейство мышеподобных грызунов назывется мыши - Muridae, а подобных белке грызунов – беличьи - Sciuridae). И у каждой категории есть название. Мыши – семейство, беличьи - также. Грызуны Rodentia – название отряда, к которому оба принадлежат. Грызунообразные Glires – надотряд, который объединяет грызунов с зайцеобразными. Есть названия для классов, семейств и отрядов, находящихся где-то посредине иерархии. Вид находится у основания иерархии. Мы продвигаемся вверх через роды, семейства, отряды, классы и типы с приставками вроде под- и над -, предоставляющими свободу для вставки.

У вида особый статус, как мы узнаем в ходе различных рассказов. У каждого вида есть собственное научное двойное название, состоящее из названия рода с большой буквы вначале, сопровождаемого названием вида без заглавной буквы, оба печатаются курсивом. Леопард ("пантера"), лев и тигр - все являются членами рода Пантера: соответственно Panthera pardus, Panthera leo и Panthera tigris, в семействе кошачьих, Felidae, которое в свою очередь является членом отряда хищных Carnivora, класса млекопитающих Mammalia, подтипа позвоночных Vertebrata и типа хордовых Chordata. Я не буду здесь рассуждать о принципах таксономии, но упомяну их по мере необходимости на протяжении этой книги.

 

 

01. Предисловие онлайн-публикатора
Тщеславие ретроспективного взгляда

Ричард Докинз. Рассказ Предка
Часть 02

03. Паломничество начинается

 

Комментарии

* [начиная от отдаленных кузенов, таких как люди и бактерии, заканчивая такими кузенами, как два вида лягушек.] слово "cousin" может переводиться и как "родственник". Потому, пожалуй, в этом предложении уместней будет поставить именно этот вариант.
* [эпилог к "Рассказу Бархатного Червя"] Думаю, что нужно либо оставить это "поэтическое" название онихофоры, но в скобочках пояснить, что это именно она, либо переименовать.
* По пути мы группируем животных и растения, нуждающи[е]хся в представлении.
* [Мы продвигаемся вверх через род (многочисленные рода), семейство, отряд, класс, и тип (многочисленные типы)] В оригинале указания в скобочках нужны для того, чтобы показать, что слова "род" и "тип" в английском языке во множественном числе имеют нестандартный вид (genus по правилам должен быть genuses, но т.к. слово греческое, оно имеет форму genera). Поэтому-то в русском варианте предлагаю убрать указания на "многочисленные рода и типы".
* [Леопард ("пантера"), лев и тигр, все являются членами рода пантеры] Тут с пунктуацией какие-то проблемы: либо перед "все" поставить тире, либо убрать "все".

Я посоведуюсь с программистом, как тебе правильнее предоставить возможность редактировать перевод самостоятельно - это сэкономит тебе время.
Как считаешь, какой порядок правильнее: продвигаться шаг за шагом или все-таки продвигать выложенные страницы вперед?

то удобнее, все-таки, когда они идут в порядке содержания, то бишь шаг за шагом.

Для любого грамотного человека, кто может редактировать текст, можно установить модераторские права для этого перевода на notabenoid. Там это делать удобнее.

Я думал об этом варианте. Получается, что мы не очень-то благодарно обходимся с результатом работы тех людей, которые делали перевод на Notabenoid`е. Но дело в том, что на этом сайте все равно нет иллюстраций; на нем невозможно при необходимости организовать обсуждение текста; на нем намного менее удобно читать (хотя бы из-за разбивки перевода на маленькие кусочки). Значит, перевод здесь нужен все равно - я буду советовать его студентам. Значит, ошибки все равно надо исправлять. Коли так, я подумал, что постараюсь сделать пристойный перевод здесь, а потом постараюсь выразить благодарность Notabenoid`у, причесав, хотя бы в отношении принципиальных терминов, перевод там. Но, с другой стороны, если в сети будет лежать более удобный для чтения текст, причем роль переводчиков Notabenoid`а в нем будет явно подчеркнута, не будет ли это означать, что тот перевод выполнил свою роль?
У меня еще нет окончательного понимания, как здесь правильно поступить... В любом случае, не хотел бы обижать тех людей, которые брали на себя нелегкую работу по переводу.

Конечно, читать приятнее у Вас, я сам с удовольствием просматриваю текст с иллюстрациями. Но, возможно, некоторые будут читать на notabenoid, и не стоило бы оставлять там плохо отредактированный вариант. К тому же, что касается редактирования самого текста, Вам, вероятно, было бы довольно удобно делать это там. Если нет, делайте как удобно.