Р. Докинз. Рассказ Предка-16. Рандеву 16. Завропсиды

 

15. Рандеву 15. Однопроходные

Ричард Докинз. Рассказ Предка
Часть 16

17. Рандеву 17. Амфибии

 

Рандеву 16. Завропсиды
 
 
Присоединение рептилий (включая птиц). Прорывом в эволюции наземных позвоночных стал амнион, водонепроницаемая мембрана в способном к дыханию яйце. Две ранние расходящихся линии этих амниот выжили сегодня: синапсиды (представленные млекопитающими) и завропсиды (17 000 живущих видов «рептилий» и птиц), которые присоединяются здесь. Филогения, показанная здесь, достаточно устойчива.
Изображения, слева направо: средний земляной вьюрок (Geospiza fortis); обыкновенный павлин (Pavo cristatus); мандаринка (Aix galericulata); тинаму-пустынник (Tinamus solitarius); нильский крокодил (Crocodylus niloticus); подвязочная змея (Thamnophis sirtalis parietalis); средиземноморский хамелеон (Chamaeleo chamaeleon); гаттерия (Sphenodon punctatus); зеленая черепаха (Chelonia mydas).
 
Сопредок 16, наш примерно 170-миллионный прародитель, жил около 310 миллионов лет назад, во второй половине каменноугольного периода, в эпоху обширных болот и гигантских плаунов в тропиках (источника большей части каменного угля) и массивной ледовый шапки на Южном Полюсе. Это рандеву, на котором к нам присоединяется громадная толпа новых пилигримов: завропсиды. Завропсиды - намного более крупный контингент новичков, чем те, которые мы до сих пор встречали на нашем паломническом пути. В течение большинства лет со времен Сопредка 16 на планете доминировали завропсиды в виде динозавров. Даже сегодня, когда динозавры исчезли, завропсиды все еще в три раза превосходят млекопитающих по числу видов. На Рандеву 16 примерно 4600 пилигримов млекопитающих приветствуют 9600 пилигримов птиц и 7770 пилигримов от остальных рептилий: крокодилов, змей, ящериц, гаттерий и черепах. Они - основная группа наземных позвоночных пилигримов. Единственная причина, почему я рассматриваю их присоединяющимися к нам, а не нас, присоединяющимися к ним, это то, что мы произвольно решили рассматривать путешествие с точки зрения человека.
 
С точки зрения завропсид последними, кто присоединился к их паломничеству "до" рандеву с нами, были черепахи (как сухопутные, так и морские, и пресноводные). Контингент завропсид, поэтому, состоит из черепах и всех остальных. "Остальные" - это объединение двух крупнейших групп: ящероподобных рептилий, которые включают змей, хамелеонов, игуан, комодских драконов и гаттерий; и динозавроподобных рептилий или архозавров, включающих птеродактилей, крокодилов и птиц. Крупные группы водных рептилий, таких как ихтиозавры и плезиозавры, не являются динозаврами, а, похоже, вообще-то более близки к ящероподобным рептилиям. У птеродактилей меньше оснований называться динозаврами, чем у птиц. Птицы являются ответвлением одного особого отряда динозавров, ящеротазовых (Saurischia). Ящеротазовые динозавры, такие как тиранозавр и гигантские зауроподы, более близки к птицам, чем к другой крупной группе динозавров, неудачно названной птицетазовыми Ornithischia, включающей игуанодонов, трицератопсов и утконосых гадрозавридов. Хотя Ornithischia и значит "птичье бедро", но сходство поверхностно и вводит в заблуждение.
 
Недавние захватывающие находки пернатых динозавров в Китае сделали надежными родственные отношения птиц с ящеротазовыми динозаврами. Тиранозавры -- более близкие родственники птицам, чем другим ящеротазовым, таким как громадный травоядный зауропод диплодок или брахиозавр.
 
Все они являются завропсидными пилигримами: черепахи, ящерицы и змеи, крокодилы и птицы, вместе с громадной толпой призрачных пилигримов - птерозаврами [несвязанная с птицами группа - ред.] в воздухе, ихтиозаврами, плезиозаврами и мозазаврами в воде и главным образом динозаврами на суше. Внимание в этой книге сосредоточено на пилигримах из настоящего, и не слишком уместно сильно распространяться о динозаврах, которые господствовали на планете так долго и которые продолжали бы господствовать и далее, если бы жестокий - нет, безразличный - метеорит их не истребил. Обращаться с ними равнодушно сейчас, кажется, вдвойне жестоко. Они действительно некоторым образом выжили – в особом и красивом образе птиц – и мы отдадим им должное, выслушав четыре рассказа птиц. Но сначала, в память о них, хорошо известная Ода динозавру от Шелли: 
 
Рассказывал мне странник, что в пустыне,
В песках, две каменных ноги стоят
Без туловища с давних пор поныне.
У ног – разбитый лик, чей властный взгляд
Исполнен столь насмешливой гордыни,
Что можно восхититься мастерством,
Которое в таких сердцах читало,
Запечатлев живое в неживом.
И письмена взывают с пьедестала;
"Я Озимандия. Я царь царей.
Моей державе в мире места мало.
Все рушится. Нет ничего быстрей
Песков, которым словно не пристало
Вокруг развалин медлить в беге дней".
[Перевод В. Микушевича] 
 
Пролог к "Рассказу Галапагосского Вьюрка" 
 
Человеческое воображение пасует перед древностью, и масштаб геологического времени настолько больше фантазий поэтов и археологов, что может пугать. Но геологическое время велико не только в сравнении с привычным масштабом человеческой жизни и человеческой истории. Оно велико и в масштабе самой эволюции. Это удивит тех, начиная с критиков самого Дарвина, кто сокрушался о недостаточности времени для естественного отбора, чтобы достичь изменений, требуемых от него теорией. Теперь мы понимаем, что проблема, если и есть, то обратная. Было слишком много времени! Если мы измерим эволюционные изменения за короткий промежуток времени, а затем экстраполируем, скажем, на миллион лет, потенциальное количество эволюционных изменений оказывается гораздо больше, чем действительное. Как будто эволюция топталась на месте большую часть времени. Или, если не топталась, то ходила взад-вперед, то туда, то обратно, зигзагообразными флуктуациями, в которых на коротком периоде утопают любые долговременные тенденции. 
 
Свидетельства различного рода и теоретические вычисления, всё указывает на такое заключение. Дарвиновский отбор, если мы наложим его искусственно, в полную силу, может привести к гораздо более быстрым эволюционным изменениям, чем когда-либо виденные в природе. Чтобы убедиться в этом, мы воспользуемся тем счастливым фактом, что наши предки, понимали ли они полностью то, что делали, или нет, в течение многих столетий селекционно разводили домашних животных и растения (см. "Рассказ Фермера"). Во всех случаях эти захватывающие эволюционные изменения были достигнуты не больше, чем за несколько столетий или, самое большее, тысячелетий: намного быстрее, чем даже самые быстрые эволюционные изменения, которые мы можем измерить в ископаемой летописи. Не удивительно, что Чарльз Дарвин в своих книгах много внимания уделял одомашниванию. 
 
Мы можем сделать то же самое в более управляемых, экспериментальных условиях. Наиболее прямой тест для проверки гипотез об особенностях природы – эксперимент, в котором мы преднамеренно и искусственно подражаем ключевым в этих гипотезах элементам природы. Если у вас есть гипотеза, что, скажем, растения лучше растут в почве, которая содержит нитраты, вы не просто анализируете почвы, чтобы увидеть, есть ли там нитраты. Вы экспериментально добавляете нитрат в некоторые образцы почвы, но не в другие. Так же и с дарвиновским отбором. Относительно природы гипотеза заключается в том, что неслучайное выживание в поколениях приводит к систематическому изменению в среднестатистической форме. Экспериментальный тест должен смоделировать только такое неслучайное выживание, пытаясь направить эволюцию в некотором желательном направлении. Таков искусственный отбор. В самых аккуратных экспериментах одновременно выбирают две линии в противоположных направлениях от одной и той же отправной точки: скажем, одну линию, делающую животных больше, а другую – делающую их меньше. Очевидно, если вы хотите получить приличные результаты, прежде чем умрете от старости, вы должны выбрать организм с более быстрым циклом жизни, чем ваш собственный. 
 
Плодовые мушки и мыши измеряют свои поколения в неделях и месяцах, а не в десятилетиях, как мы. В одном эксперименте плодовые мушки дрозофилы были разбиты на две "линии". Одна линия была выведена в течение нескольких поколений с положительной тенденцией влечения к свету. В каждом поколении особям, наиболее энергично ищущим свет, разрешали размножаться. Другая линия систематически выводилась в противоположном направлении в течение того же числа поколений с тенденцией к избеганию света. Всего за 20 поколений были достигнуты разительные эволюционные изменения в обоих направлениях. Продолжалось бы расхождение всегда с одной и той же скоростью? Нет, хотя бы потому, что доступные генетические изменения, в конечном счете, закончилось бы, и мы должны были бы ждать новых мутаций. Но прежде, чем это случится, могут быть достигнуты весьма большие изменения. 
 
У кукурузы более длинные поколения, чем у дрозофилы. Но в 1896 году Сельскохозяйственная лаборатория штата Иллинойс начала селекцию на содержание масла в семенах кукурузы. "Высокая линия" отбиралась на повышенное содержание масла, а низкая линия одновременно отбиралась на уменьшенное содержание масла. К счастью, этот эксперимент продолжался намного дольше, чем исследовательская карьера любого нормального ученого, и есть возможность увидеть в течение более чем 90 поколений приблизительно линейное увеличение содержания масла в высокой линии. Низкая линия сокращала содержание масла менее быстро, но это, по-видимому, потому, что она достигла дна графика: не может быть меньшего количества масла, чем ноль. 
 
Этот эксперимент, как и эксперимент с дрозофилой и как многие другие подобного рода, демонстрирует потенциальную способность отбора производить поистине очень быстрые эволюционные изменения. Переведите 90 поколений кукурузы, или 20 поколений дрозофилы, или даже 20 поколений слона в реальное время, и Вы все же получите величину, ничтожную в геологическом масштабе. Один миллион лет – время слишком короткое, чтобы его заметить на большей части ископаемой летописи – в 20 000 раз больше того, что было у нас, чтобы утроить содержание масла в семенах кукурузы. Конечно, это не означает, что миллион лет отбора могли увеличить содержание масла в 60 000 раз. Не говоря уже об исчерпании генетических вариаций, есть предел тому, сколько масла кукуруза способна поместить в семя. Но эти эксперименты послужат предостережением против поиска видимых тенденций, распространения их на все миллионы лет ископаемой летописи и наивной интерпретации их как ответной реакции на стабильно сохраняющееся давление отбора. 
 
Дарвиновское давление отбора наверняка имеет место. И оно чрезвычайно важно, насколько мы можем видеть повсюду в этой книге. Но давление отбора неустойчиво и неоднородно на протяжении таких сроков, которые обычно могут быть получены благодаря окаменелостям, особенно в древних частях ископаемой летописи. Кукуруза и плодовые мушки учат нас тому, что дарвиновский отбор мог блуждать в различных направлениях, то вперед, то назад, десять тысяч раз, в пределах самого короткого времени, которое мы можем измерить в летописях горных пород. Держу пари, что это случалось. 
 
Все же есть главные тенденции на более длинных отрезках времени, и мы должны знать о них также. Чтобы повторить аналогию, которую я использовал прежде, представьте себе пробку, относимую волнами от атлантического побережья Америки. Гольфстрим вынуждает пробку дрейфовать в основном в восточном направлении, и она, в конечном счете, будет выброшена на какой-то европейский берег. Но если измерить направление ее движения в течение любой минуты, то она, уносимая волнами, вихрями и водоворотами, будет казаться, дрейфует на запад так же часто, как на восток. Вы не заметите смещения на восток, если не будете отмечать ее положение за намного более длинные периоды. И все же смещение на восток реально, оно есть, и оно также заслуживает объяснения.
 
Волны и водовороты естественной эволюции обычно слишком медленны, чтобы мы могли наблюдать за ней в течение нашей короткой жизни, или, по крайней мере, в пределах ограниченных объемов типичного исследовательского гранта. Есть несколько известных исключений. Школа Э. Б. Форда (E.B.Ford), эксцентричного и скрупулезного ученого, по которому мое поколение Оксфордских зоологов изучало нашу генетику, посвятила десятилетия исследований отслеживанию ежегодной судьбы особых генов в диких популяциях бабочек, моли и улиток. Их результаты в некоторых случаях, кажется, имеют прямые дарвинистские объяснения. В других случаях шум случайных волн заглушает эффект любого Гольфстрима, возможно, борющегося с обратным течением, и результаты загадочны. Мысль, на которую я обращаю ваше внимание – что такая загадка должна быть ожидаемой любым смертным дарвинистом – даже дарвинистом с такой длинной исследовательской карьерой, как у Форда. Одной из главных идей, которые Форд вывел в работе своей жизни, было то, что давления отбора фактически заложены в основу природы, и даже если они не всегда тянут в одном и том же направлении, они имеют величину большего порядка, чем могли бы мечтать самые оптимистичные основатели неодарвинистского возрождения. И это снова подчеркивает вопрос: почему эволюция не идет намного быстрее, чем это есть на самом деле?
 
Рассказ Галапагосского Вьюрка
 
Галапагосский архипелаг имеет вулканическое происхождение, его возраст не более 5 миллионов лет. За это недолгое время существования на нем эволюционировало впечатляющее разнообразие -- наиболее известным примером являются 14 видов вьюрков, которым отдают роль, вероятно ошибочно, главного источника вдохновения Дарвина. Галапагосские вьюрки фигурирует среди наиболее глубоко изученных из существующих диких животных. Питер и Розмари Гранты (Peter and Rosemary Grant) посвятили свои профессиональные жизни наблюдению за ежегодной судьбой этих маленьких островных птиц. А в промежутке между Чарльзом Дарвином и Питером Грантом (который сам имеет портретное сходство с Дарвином) великий (но выбритый) орнитолог Дэйвид Лэк (David Lac) также нанес им познавательный и продуктивный визит.
 
Гранты, их коллеги и студенты ежегодно возвращались на Галапагосские острова на протяжении более четверти века, отлавливали вьюрков, индивидуально помечали их, измеряли их клювы и крылья, а в последнее время также брали кровь на анализ ДНК для установления отцовства и другого родства. Вероятно, в диких популяциях никогда не было более полного исследования особей и генов. Грантам известно в мельчайших деталях, что происходит с качающимися на волнах поплавками - популяциями вьюрков, пока их бросает из стороны в сторону в море эволюции давлением отбора, меняющимся каждый год.
 
В 1977 была жестокая засуха, и источники пищи иссякли. Общая численность особей вьюрков всех видов на маленьком острове Дафни Майор упала с 1300 в январе до менее чем 300 к декабрю. Популяция преобладающего вида Geospiza fortis, среднего земляного вьюрка, упала с 1200 до 180. Популяция кактусового земляного вьюрка, G.scandens, упала с 280 до 110 особей. Цифры для других видов подтверждают, что для вьюрков 1977 год был годом ужаса. Но команда Грантов не просто считала количество гибнущих и живых каждого вида. Будучи дарвинистами, они отслеживали цифры избирательной гибели среди каждого из видов. Имели ли особи с определенными характеристиками больше шансов пережить катастрофу, чем другие? Привела ли засуха к избирательному изменению относительного состава популяции?
 
Да, привела. Среди популяции G.fortis выжившие были в среднем более чем на 5% крупнее, чем погибшие. И средний размер клюва после засухи стал 11.07 мм в сравнении с 10.68 мм до засухи. Средняя глубина клюва схожим образом возросла с 9.42 мм до 9.96 мм. Эти различия могут показаться ничтожными, но по скептическим соглашениям статистической науки они были слишком последовательны, чтобы возникнуть случайно. Но почему засуха должна была благоприятствовать таким изменениям? У команды уже были свидетельства, что более крупные птицы с большими клювами более расторопны, чем птицы средних размеров, при обращении с большими, жесткими, колючими семенами, как у травы якорец, которые были чуть ли не единственными семенами, добываемыми во время сильнейшей засухи. Другой вид, толстоклювый земляной вьюрок, G.magnirostris, является профессионалом, когда дело доходит до разделывания семян якорца (Tribulus). Но дарвинистское выживание наиболее приспособленных - это все, что касается относительного выживания особей в пределах вида, а не относительного выживания одного вида относительно другого. А в пределах популяции G. fortis лучше всего выживали наиболее крупные особи с более крупными клювами. Средняя особь G. fortis стала чуть более похожей на G.magnirostris. Команда Грантов в течение одного года стала свидетелем маленького эпизода естественного отбора в действии.
 
Они стали очевидцами другого эпизода после окончания засухи, который подтолкнул популяции вьюрков в том же эволюционном направлении, но по другой причине. Как и у многих других видов птиц, самцы G.fortis крупнее самок и имеют более крупные клювы, в силу чего, по-видимому, лучше оснащены для выживания в засуху. До засухи было примерно около 600 самцов и 600 самок. Из 180 выживших особей 150 были самцами. Дожди, наконец вернувшиеся в январе 1978, создали условия изобилия, которые идеальны для заведения потомства. Но теперь на каждую самку приходилось по 5 самцов. Понятно, что возникла жестокая конкуренция среди самцов за редких самок. И самцы, побеждавшие в этих брачных состязаниях, новые победители среди и так уже лучших из лучших выживших самцов вновь чаще оказывались наиболее крупными самцами с более крупными клювами. И снова, естественный отбор привел популяцию к развитию большего размера тела и большего клюва, но по новой причине. Что касается причины предпочтения самками крупных самцов, то "Рассказ Тюленя" подготовил нас к пониманию значимости того факта, что самцы вьюрков - более соревновательный пол - в любом случае крупнее самок.
 
Если крупный размер - такое преимущество, то почему птицы не были более крупными изначально? Потому что в другие, незасушливые годы, естественный отбор благоприятствует более мелким особям с меньшими клювами. Гранты действительно засвидетельствовали это после 1982-83 года, когда, случилось наводнение Эль-Ниньо. После наводнения соотношение семян изменилось. Крупные, жесткие семена таких растений как якорцы стали редки в сравнении с меньшими, мягкими семенами таких растений как какабус (Cacabus). Теперь более мелкие вьюрки с маленькими клювами оказались в преимуществе. Не то, чтобы крупные птицы не могут клевать мелкие, мягкие семена. Но они нуждаются в большем их количестве, чтобы поддерживать свои большие тела. Поэтому у меньших птиц теперь было небольшое конкурентное преимущество. И в популяции G. fortis рейтинги перевернулись. Эволюционная тенденция засушливых годов развернулась в обратном направлении.
 
Не правда ли, различия в размере клюва между успешными и неудачливыми птицами в засушливые годы казались ужасно маленькими? Джонатан Вейнер (Jonathan Weiner) цитирует показательный эпизод об этом от Питера Гранта: 
 
Однажды, как только я начал лекцию, биолог в аудитории перебил меня: "Насколько большие различия, вы утверждаете, заметили,- спросил он меня, - между клювом выжившего вьюрка и клювом погибшего?"
"В среднем пол миллиметра", ответил я. "Я не верю", сказал тот человек. "Я не верю, что пол миллиметра действительно могут иметь такое значение." "Однако таковы факты", сказал я. "Посмотрите данные и потом задавайте вопросы." Вопросов он не задал. 
 
Питер Грант вычислил, что нужно всего лишь 23 случая засухи на Дафни Майор вроде той, что была в 1977 году, чтобы превратить Geospiza fortis в G.magnirostris. Разумеется, это не будет буквально G.magnirostris. Но это очень наглядный способ представить происхождение видов и то, как быстро оно может произойти. Дарвин едва ли знал, столкнувшись с ними и упустив возможность должным образом их пометить, какими сильными помощниками "его" вьюрки, в конце концов, окажутся.
 
Рассказ Павлина
 
Павлиний "хвост" на самом деле морфологически является не настоящим хвостом (настоящий хвост птицы - это миниатюрный огузок), а веером длинных задних перьев. "Рассказ Павлина" очень показателен для этой книги, поскольку в истинно чосеровском стиле передает мораль от одного пилигрима, которая помогает другим пилигримам познать себя. В частности, когда я обсуждал два крупных преобразования в человеческой эволюции, я ссылался на будущее, когда к нашему паломничеству присоединится павлин и снабдит нас моралью его (и в этом случае я имею в виду именно его, а не ее) рассказа. Это, конечно, рассказ о половом отборе. Теми двумя преобразованиями гоминид были наш переход с четырех ног на две и последующее увеличение нашего мозга. Давайте добавим третью, вероятно менее важную, но очень характерно человеческую особенность: потерю нами волос на теле. Почему мы стали "голой обезьяной"?
 
В Африке в позднем миоцене было много видов человекообразных обезьян. Почему один из них внезапно и быстро начал эволюционировать в очень отличном от остальных направлении, на самом деле, в отличном от остальных не только обезьян, но и от остальных млекопитающих? Что выделило этот один вид и отправило на высокой скорости в новом и странном эволюционном направлении: вначале в сторону двуногости, затем к мозговитости, и в какой-то момент к потере большей части волос на теле?
 
Быстрые, внешне произвольные порывы эволюции в причудливых направлениях говорят мне об одном: о половом отборе. Вот здесь мы начинаем слушать павлина. Почему павлин имеет хвост, который подчеркивает незначительность остального тела, трепеща и мерцая на солнце великолепными глазчатыми мотивами королевского пурпурного и зеленого цвета? Потому что поколения пав выбрали павлинов, которые щеголяли наследственными аналогами этой экстравагантной рекламы. Почему у самцов нитчатой райской птицы красные глаза и черный гребень с переливающимся зеленым краем, в то время как Вильсонова райская птица обращает на себя внимание алой спиной, желтой шеей и синей головой? Не потому, что что-то в их соответствующих диетах или среде обитания предрасполагает эти два вида к их различным цветовым сочетаниям. Нет, эти различия, и те, которые так заметно отличают все другие виды райских птиц, произвольны, причудливы, несущественны для кого бы то ни было – кроме самок райских птиц. Подобного рода вещи создает половой отбор. Половой отбор становится причиной необычной, причудливой эволюции, которая уводит в явно произвольных направлениях, подпитывая саму себя, чтобы породить дикий полет эволюционной фантазии.
 
С другой стороны, половой отбор также имеет тенденцию увеличивать различия между полами – половой диморфизм (см. "Рассказ Тюленя"). Любая теория, объясняющая человеческий мозг, двуногость или безволосость половым отбором, должна мужественно встретить главную трудность. Нет никаких свидетельств, ни что один пол мозговитее, чем другой, ни что один пол является более двуногим, чем другой. Верно, что один пол склонен быть более голым, чем другой, и Дарвин использовал это в своей собственной теории потери человеком волос в результате полового отбора. Он предположил, что предковые самцы выбрали самок, а не наоборот, как обычно в животном мире, и что они предпочитали лишенных волос самок. Когда эволюция одного пола опережает эволюцию другого (в данном случае женский пол на пути к потере волос), другой пол можно представить как "подтягиваемый следом". Подобного рода объяснение мы в некоторой степени должны предложить для такой избитой темы, как мужские соски. Не столь неправдоподобно было бы прибегать к развитию частичной наготы мужчин, подтягиваемой вслед за более полной потерей волос у женщин. Теория "подтягивания следом" работает менее хорошо для двуногости и мозговитости. Уму непостижимо – даже ужасно – когда пытаешься вообразить двуногого представителя одного пола, гуляющего с четвероногим представителем другого. Однако теория "подтягивания следом" имеет право на существование.
 
Есть условия, при которых половой отбор может благоприятствовать мономорфизму. Лично я подозреваю, и Джеффри Миллер (Geoffrey Miller') в "The Mating Mind", что у людей выбор партнера, в отличие, возможно, от выбора партнера у павлинов, идет в обоих направлениях. Кроме того, наши критерии отбора могут быть разными, когда мы ищем долгосрочного партнера и когда мы ищем роман на одну ночь.
 
В настоящий момент мы возвращаемся в более простой мир павлинов и пав, где самки делают выбор, а самцы ходят вокруг с напыщенным видом и стремятся быть выбранными. Одна версия этой идеи предполагает, что выбор партнера (в данном случае выбор павами) капризен и прихотлив по сравнению, например, с выбором пищи или выбором среды обитания. Но вы можете резонно спросить, почему это должно быть так. Согласно по крайней мере одной влиятельной теории полового отбора, теории великого генетика и статистика Р.А. Фишера (R.A.Fisher), имеется очень веское основание. Я изложил эту теорию подробно в другой книге ("Слепой Часовщик", Глава 8) и не буду делать это здесь снова. Основная суть в том, что внешность самца и пристрастие самки эволюционируют вместе в своего рода взрывной цепной реакции. Новшества в согласованности предпочтений самок в пределах вида и соответствующие изменения во внешности самцов усиливаются в безудержном процессе, ведущем их обоих в ногу, далее и далее в одном направлении. Нет никакой чрезвычайной причины, дабы было выбрано именно это направление: просто оно случайно оказалось тем направлением, в котором началось эволюционное течение. Случилось так, что предки пав сделали шаг по направлению предпочтения большего веера. Этого было достаточно для запуска механизма полового отбора. Он вступил в действие, и за очень короткое по эволюционным стандартам время павлины, в отличие от пав, вырастили большие и более переливчатые веера, а самкам было все мало.
 
Каждый вид райских птиц, многие другие птицы, рыбы и лягушки, жуки и ящерицы унеслись в своих собственных эволюционных направлениях всех ярких цветов или фантастических форм – но различных ярких цветов и различных фантастических форм. Для наших целей существенно только то, что половой отбор, согласно здравой математической теории, способен направлять эволюцию в произвольных направлениях и подталкивать вещи к непрактичным излишествам. В разделах по эволюции человека возникло предположение, что именно на это похоже стремительное увеличение мозга. А также стремительная потеря волос тела и даже стремительный взлет двуногости.
 
"Происхождение человека" Дарвина в значительной степени посвящено половому отбору. Его пространный обзор полового отбора у животных, не являющихся людьми, служит вступлением к отстаиванию полового отбора как доминирующей силы в недавней эволюции нашего вида. Его трактовка человеческой безволосости начинается отвержением – более резким, чем его современные последователи считают уместным – возможности, что мы потеряли свои волосы по прагматическим причинам. Его вера в половой отбор усилилась благодаря наблюдению, что во всех расах, сколь угодно волосатых или сколь угодно лысых, женщины склонны быть менее волосатыми, чем мужчины. Дарвин верил, что предки-мужчины считали волосатых женщин непривлекательными. Поколения мужчин выбирали в партнеры самых голых женщин. Оголенность мужчин эволюционно подтягивалась вдогонку за оголенностью женщин, но никогда ее не догоняла, что объясняет, почему мужчины остаются более волосатыми, чем женщины. 
 
Для Дарвина предпочтения, которые приводят в действие половой отбор, считались сами собой разумеющимися – данностью. Мужчины просто предпочитают гладкокожих женщин и все. Альфред Рассел Уоллес, сооткрыватель естественного отбора, ненавидел произвольность дарвиновского полового отбора. Он хотел, чтобы женщины выбирали мужчин не по прихоти, а по заслугам. Он хотел, чтобы яркие перья павлинов и райских птиц были признаками, лежащими в основе приспособленности. Для Дарвина павы выбирают павлинов просто потому, что в их глазах они симпатичны. Более поздняя математика Фишера поставила эту дарвиновскую теорию на более прочный математический фундамент. Для последователей Уоллеса павы выбирают павлинов не потому, что они симпатичны, а потому, что их яркие перья – признак их внутреннего здоровья и приспособленности.
 
На постуоллесовском языке уоллесовская самка, в сущности, читает гены самца по их внешним проявлениям, по которым она судит об их качестве. И потрясающее следствие некоторых сложных неоуоллесовских теоретических предсказаний – что самцы предположительно прилагают особые усилия, чтобы облегчить для самок чтение их качеств, даже если эти качества плохие. Эта часть теории – скорее, ряда теорий – которой мы обязаны А. Захави, У. Д. Гамильтону и А. Графену (A.Zahavi, W.D.Hamilton and A.Grafen), завела бы нас слишком далеко, хотя это и интересно. Моя лучшая попытка ее разъяснения находится в примечаниях ко второму изданию "Эгоистичного гена".
 
Это приводит нас к первому из трех наших вопросов об эволюции человека. Почему мы потеряли свои волосы? Марк Пагель и Уолтер Бодмер (Mark Pagel and Walter Bodmer) сделали интригующее предположение, что безволосость развилась, чтобы противостоять эктопаразитам, таким как вши и, в соответствии с темой этого рассказа, как отобранная половым отбором демонстрация свободы от паразитов. Пагель и Бодмер следовали за дарвиновским колдовством полового отбора, но в неоуоллесовской версии У. Д. Гамильтона.
 
Дарвин не пытался объяснить предпочтения самок, но довольствовался его постулированием для объяснения внешности самцов. Последователи Уоллеса ищут эволюционные объяснения самих половых предпочтений. Любимое объяснение Гамильтона всецело посвящено рекламированию здоровья. Когда особи выбирают своих партнеров, они ищут здоровье, свободу от паразитов или признаки того, что партнер, скорее всего, будет способен избегать или бороться с паразитами. И особи, стремящиеся быть выбранными, подчеркивают свое здоровье: облегчают чтение здоровья для тех, кто их выбирает, хорошее оно или плохое. Участки голой кожи у индюков и обезьян – видимые рекламные щиты, на которых демонстрируется здоровье их обладателей. Вы даже можете видеть цвет крови через кожу.
 
Люди имеют голую кожу не только на ягодицах, как обезьяны. Кожа у них голая везде, за исключением верха головы, под руками и лобковой области. Когда мы заражаемся эктопаразитами, такими как вши, они часто ограничиваются именно этими областями. Лобковую вошь, Phihirus pubis, главным образом обнаруживают в области лобка, но она также заражает подмышки, бороду и даже брови. Головная вошь, Pediculus humanus capitus, заражает только волосы головы. Платяная вошь, P. h. humanus, является подвидом того же вида, что и головная вошь, которая, что любопытно, считается, эволюционировала от нее только после того, как мы начали носить одежду. Некоторые исследователи в Германии изучали ДНК головных и платяных вшей, чтобы выяснить, когда они разошлись, в целях установления даты изобретения одежды. Они полагают, что это произошло 72 000 лет назад, плюс-минус 42 000 лет.
 
Вшам нужны волосы, и Пагель с Бодмером первыми предположили, что преимущество от потери нами волос на теле было в том, что это уменьшало области, доступные для вшей. Возникают два вопроса. Почему, если потеря волос является такой хорошей идеей, существуют другие млекопитающие, также страдающие от эктопаразитов, которые их сохранили? Те из них, такие как слоны и носороги, кто мог позволить себе потерять волосы, потому что являются достаточно большими, чтобы согреться без них, действительно их потеряли. Пагель и Бодмер предполагают, что изобретение огня и одежды позволило нам обойтись без наших волос. Это немедленно приводит ко второму вопросу. Почему мы сохранили волосы на голове, под руками и в лобковой области? Должно быть, были какие-то важные преимущества. Вполне вероятно, что волосы на верху головы защищают от солнечного удара, который может быть очень опасным в Африке, где мы эволюционировали. Что касается подмышек и лобковых волос, они, вероятно, помогают распространять сильные феромоны (переносимые по воздуху пахучие сигналы), которые наши предки, конечно, использовали в своей половой жизни и которые мы все еще используем больше, чем многие из нас осознают.
 
Итак, прямая часть теории Пагеля/Бодмера – что эктопаразиты, такие как вши, опасны (вши несут сыпной тиф и другие серьезные болезни), и эктопаразиты предпочитают волосы голой коже. Избавление от волос является хорошим способом затруднить жизнь этим неприятным и опасным паразитам. При этом нам намного легче обнаруживать и выбирать эктопаразитов, вроде клещей, если у нас нет волос. Приматы тратят значительное количество времени, делая это себе и друг другу. Это действительно стало главной общественной деятельностью и, как побочное свойство, средством социальной связи.
 
Но я нахожу более интересную сторону теории Пагеля/Бодмера – ту, которую они рассматривают в своей работе скорее вкратце: это, конечно, половой отбор, из-за которого она и имеет отношение к "Рассказу Павлина". Отсутствие волос – не просто плохая новость для вшей и клещей. Это – хорошая новость для выбирающих, пытающихся обнаружить, есть ли у потенциального полового партнера вши или клещи. Теория Гамильтона/Захави/Графена предсказывает, что половой отбор улучшит то, что требуется, чтобы помочь выбирающим определить, есть ли у потенциальных партнеров паразиты. Отсутствие волос – красивый пример. Закрывая статью Пагеля и Бодмера, я подумал о знаменитом высказывании Томаса Хаксли: как необыкновенно глупо было не подумать об этом раньше.
 
Но отсутствие волос - это пустяки. Как было обещано, давайте вернемся теперь к двуногости и мозгу. Может ли павлин помочь нам понять эти два более крупных события в человеческой эволюции - становление на задние ноги и раздувание нашего мозга? Двуногость возникла первой, и я начну обсуждение с нее. В "Рассказе Литл Фута" я упомянул различные теории двуногости, включая недавнюю теорию питания на корточках Джонатана Кингдона, которую я нахожу очень убедительной. Я сказал, что отложу свое собственное предположение до "Рассказа Павлина".
 
Половой отбор и его способность вести эволюцию в непрактичных, произвольных направлениях - это первый ингредиент моей теории эволюции двуногости. Второй - это предрасположенность к подражанию. В английском языке есть даже глагол "обезьянничать" (to ape), значащий копировать, хотя я не уверен, насколько он уместен. Среди всех обезьян люди - чемпионы по подражанию, но шимпанзе также занимаются этим, и нет причин думать, что австралопитеки этого не делали. Третий ингредиент - это широко распространенная среди человекообразных обезьян привычка временно вставать на задние лапы, включая половые и агрессивные демонстрации. Гориллы делают это, чтобы барабанить в грудь кулаками. Самцы шимпанзе также бьют себя в грудь, и у них есть замечательная демонстрация, названная танцем дождя, включающая прыжки на задних лапах. В неволе шимпанзе по имени Оливер умело и предпочтительно ходил на задних лапах. Я видел фильм о его походке, и его осанка была удивительно прямой - не неуклюжее ковыляние, а почти армейский шаг. Походка Оливера была столь нехарактерна для шимпанзе, что он оказался предметом причудливых предположений. Пока тесты ДНК не показали, что он - шимпанзе обыкновенный, Pan troglodytes, люди думали, что он может быть гибридом человека и шимпанзе, гибридом шимпанзе и бонобо или даже реликтовым австралопитеком. К сожалению, сложно собрать биографию Оливера, и никто, кажется, не знает, был ли он обучен ходить для цирковых или ярмарочных представлений, или это было его странной особенностью: он даже мог быть генетическим мутантом. Если не брать Оливера, орангутаны немного лучше ходят на задних лапах, чем шимпанзе; а дикие гиббоны даже перебегают через поляны на двух ногах в стиле, не слишком отличающемся от бега по веткам деревьев, когда не брахиируют под ними.
 
Складывая эти ингредиенты вместе, я предполагаю, что происхождение человеческой двуногости может быть таково. Наши предки, как и другие обезьяны, ходили на четырех лапах, когда не поднимались на деревья, но время от времени становились на задние лапы, вероятно, как при танце дождя, или чтобы сорвать фрукты с нижних веток, или чтобы сменить позицию при сборе пищи на корточках, или для перехода реки вброд, или для демонстрации своих пенисов, или для любой комбинации причин, точно так же, как делают современные обезьяны. Затем - и это мое ключевое дополнительное предположение - нечто необычное случилось с одним из тех видов человекообразных обезьян, с тем, от которого произошли мы. Появилась мода ходить на двух ногах, и она возникла так внезапно и своенравно, как возникают моды. Это было щегольство. Аналогию можно найти в легенде (увы, вероятно, вымышленной), что испанская шепелявость возникла из модного подражания придворному, которым восхищались, или, в другой версии легенды, королю из династии Габсбургов или инфанте с дефектом речи.
 
Будет легче, если я изложу историю в предвзятой по отношению к полам манере, с самками, выбирающими самцов, но помните, что это могло быть и наоборот. В моем видении, обезьяна, которой восхищались, или доминирующая особь, возможно, плиоценовый Оливер, получила сексуальную привлекательность и социальный статус благодаря необычной виртуозности в поддержании двуногой осанки, вероятно, в неком древнем аналоге танца дождя. Другие подражали его навороченной привычке, и он стал "крутым", "фишкой", "продвинутым" в местной области, так же как у местных групп шимпанзе есть навыки колки орехов или ловли термитов, распространяющиеся через модную имитацию. Когда я был подростком, одна особенно глупая популярная песня имела припев: 
 
Каждый говорит
О новом способе ходить!
 
И хотя эта конкретная строчка была, вероятно, выбрана в качестве неуклюжей рифмы, без сомнения, верно, что стили ходьбы в некотором смысле заразны, и им подражают, поскольку ими восхищаются. В школе-пансионе, где я жил, Оундэле в центральной Англии, был ритуал, в соответствии с которым старшие мальчики шествовали в часовню после того, как остальные были уже на местах. Их взаимно подражающий стиль походки, смесь самодовольства и развязности (которую я теперь, как исследователь поведения животных и коллега Десмонда Морриса признаю как демонстрацию доминирования) был настолько характерен и уникален, что мой отец, видевший его однажды в семестр на Дне Родителей, дал ему имя "Оундэльское качение". Писатель Том Вульф, наблюдательный в социальных аспектах, назвал особую гибкую походку американских пижонов, модную в определенном общественном секторе, качением сутенера. В момент написания жалкая лесть британского премьер министра президенту Соединенных Штатов заслужила ему титул "Пудель Буша". Некоторые комментаторы заметили, что особенно в его компании, премьер подражает развязной "ковбойской походке" мачо Буша, с руками, расставленными в стороны, как будто в готовности выхватить два пистолета.
 
Возвращаясь к нашей предполагаемой последовательности событий среди человеческих предков, самки в локальной области по капризу моды предпочитали спариваться с самцами, усвоившими новый способ ходьбы. Они предпочитали их по той же причине, по которой люди хотят приобщиться к моде: потому что ею восхищались в их социальной группе. И теперь крайне важен следующий шаг в аргументации. У тех, кто был особенно хорош в новой модной ходьбе, было больше шансов привлечь партнеров и завести детей. Но это имело бы эволюционное значение только в случае, если была генетическая составляющая вариации способности к "ходьбе". А это вполне правдоподобно. Помните, мы говорим об изменении в количестве времени, проводимом за существующим занятием. Необычно, чтобы количественный сдвиг в существующей переменной не имел генетической составляющей.
 
Следующий шаг в аргументации логически вытекает из стандартной теории полового отбора. Те, чьи вкусы в выборе партнера совпадали со вкусами большинства, как правило, имели детей, которые наследовали от своих матерей выбор партнера, способного к ходьбе согласно двуногой моде. Они также будут иметь дочерей, которые наследуют пристрастия своих матерей в выборе самцов. Этот двойной отбор - среди самцов на обладание неким качеством, и среди самок на восхищение тем же качеством - является компонентом для взрывного, безудержного отбора, согласно теории Фишера. Ключевой момент в том, что точное направление этой безудержной эволюции произвольно и непредсказуемо. Оно могло бы быть противоположным. Действительно, в другой местной популяции оно, возможно, имело бы обратное направление. Взрывное отклонение эволюции в произвольном и непредсказуемом направлении - то, что нам нужно для объяснения, почему одна группа обезьян (ставшая нашими предками) внезапно эволюционировала в направлении двуногости, тогда как другая группа обезьян (предки шимпанзе) - нет. Дополнительное достоинство теории в том, что этот эволюционный всплеск мог произойти исключительно быстро: именно то, что нам нужно, чтобы объяснить иначе приводящую к затруднениям близость во времени Сопредка 1 и предположительно двуногих Тумаи и Оррорина.
 
Давайте обратимся теперь к другому большому достижению в человеческой эволюции, расширению мозга. В "Рассказе Умельца" обсуждались различные теории, и снова мы оставили половой отбор напоследок, откладывая его до "Рассказа Павлина". В "The Mating Mind" Джеффри Миллер утверждает, что некоторая очень большая доля человеческих генов, возможно до 50 процентов, экспрессируется в мозге. В очередной раз для ясности удобно рассказывать историю только с одной точки зрения – самок, выбирающих самцов – но она могла пойти другим путем или двумя путями одновременно. Самка, пытающаяся проницательно и тщательно читать качества генов самца, преуспела бы, сконцентрировавшись на его мозге. Она не может буквально смотреть на мозг, поэтому она смотрит на его работу. И, согласно теории, что самцы должны облегчить им это, рекламируя свои качества, самцы не будут скрывать свой ум и талант, а станут их проявлять. Они будут танцевать, петь, льстить, шутить, создавать музыку или поэзию, играть или декламировать, раскрашивать стены пещеры или потолки Сикстинской капеллы. Да, да, я знаю, что Микеланджело не мог быть заинтересован в том, чтобы производить впечатление на женщин. Однако вполне вероятно, что его мозг был "разработан" естественным отбором для того, чтобы производить на женщин впечатление, так же, как – несмотря на его личные предпочтения – его пенис был разработан для того, чтобы их оплодотворять. Человеческий разум с этой точки зрения является ментальным павлиньим хвостом. И мозг расширялся под влиянием того же самого полового отбора, который привел к увеличению хвоста павлина. Сам Миллер поддерживает версию полового отбора Уоллеса, а не Фишера, но вывод, в сущности, одинаков. Мозг становится больше, и это происходит стремительно и взрывоподобно.
 
У психолога Сьюзен Блэкмор (Susan Blackmore) в ее смелой книге "Меметическая машина" есть более радикальная теория полового отбора человеческого разума. Она использует то, что было названо "мемами", единицами культурного наследия. Mемы – не гены, и они не имеют никакого отношения к ДНК, исключая подобие. Там где гены передаются через оплодотворенное яйцо (или через вирусы), мемы передаются посредством имитации. Если я научу вас, как сделать бумажную модель китайской джонки, мем переходит из моего мозга в ваш. Теперь вы можете обучить двух других людей тому же навыку, каждый из них обучит еще двоих, и так далее. Мемы распространяются по экспоненте, как вирус. При условии, что все мы сделали свою учительскую работу должным образом, более поздние "поколения" мемов не будут заметно отличаться от более ранних. Все создадут один и тот же бумажный "фенотип". Некоторые джонки могут быть более совершенными, чем другие, поскольку некоторые сгибы бумаги сделаны, скажем, более старательно. Но качество не будет ухудшаться постепенно и прогрессивно в течение "поколений". Мем передан, цел и невредим, как ген, даже если его детальная фенотипическая экспрессия изменится. Этот особый пример мема – хороший аналог для гена, особенно гена в вирусе. Манера разговора или навык в плотницких работах могли бы быть более сомнительными кандидатами на роль мема, потому что – я полагаю – прогрессивно более поздние "поколения" в линии подражаний, вероятно, станут прогрессивно более отличными от первоначального поколения.
 
Блэкмор, как и философ Дэниел Деннет (Daniel Dennett), полагает, что мемы играли решающую роль в процессе, который сделал нас человеком. По словам Деннета:
 
Пристанищем, от достижения которого зависят все мемы, является человеческий разум, но сам по себе он - артефакт, созданный по мере того, как мемы реструктуризировали человеческий мозг, делая его более хорошей средой обитания для мемов. Пути входа и выхода видоизменились, чтобы удовлетворять местным условиям, и усилились различными искусственными устройствами, которые увеличивают правильность и плодовитость репликации: исконно китайские умы кардинально отличаются от исконно французских, а грамотные умы отличаются от неграмотных.
 
С точки зрения Деннета, главное различие между анатомически современным мозгом до культурного Великого скачка и после него заключается в том, что более поздний содержит рой мемов. Блэкмор идет дальше. Она прибегает к мемам, чтобы объяснить эволюцию большого мозга человека. Конечно, это не могут быть только мемы, потому что здесь мы говорим о значительном анатомическом изменении. Мемы могут проявляться в фенотипе обрезанного пениса (который иногда переходит квазигенетическим способом от отца к сыну), и они могли бы даже проявляться в форме тела (вспомните о передаваемой моде на похудение или удлинение шеи с помощью колец). Но удвоение размера мозга – другое дело. Оно должно происходить вследствие изменений в генофонде. Итак, какую роль, по мнению Блэкмор, играют мемы в эволюционном увеличении человеческого мозга? Здесь снова вступает половой отбор.
 
Люди наиболее склонны копировать свои мемы с моделей, которыми восхищаются. На это делают ставку рекламодатели: они платят футболистам, кинозвездам и супермоделям, чтобы расхваливать продукты – людям, у которых нет никакой компетенции, чтобы судить о них. Привлекательные, уважаемые, талантливые или знаменитые в других отношениях люди – мощные доноры мемов. Эти же люди также чаще всего сексуально привлекательны и поэтому, по крайней мере, в полигамном обществе, в котором, вероятно, жили наши предки, являются мощными донорами генов. В каждом поколении такие привлекательные люди привносят больше, чем справедливая доля их генов и мемов в следующем поколении. Теперь Блэкмор предполагает, что часть того, что делает людей привлекательными – созданные их мемами умы: творческие, артистические, говорливые, красноречивые умы. А гены помогают создавать разновидности мозгов, способных производить привлекательные мемы. Итак, квазидарвинистский отбор мемов в мемофонде идет рука об руку с подлинно дарвинистским половым отбором генов в генофонде. Это еще один рецепт для безудержной эволюции. Какую роль, с этой точки зрения, играют мемы в эволюционном расширении человеческого мозга? Я думаю, наиболее полезный способ взглянуть на это заключается в следующем. Существуют генетические вариации мозга, которые остаются незамеченными без мемов, которые бы их выявили. Например, довольно убедительны свидетельства того, что в вариации музыкальных способностей присутствует генетическая составляющая. Музыкальный талант членов семьи Баха был, вероятно, многим обязан генам. В мире, полном музыкальных мемов, генетические различия в музыкальных способностях ярко просвечиваются и потенциально доступны для полового отбора. В мире до того, как музыкальные мемы попали в человеческий мозг, генетические различия в музыкальных способностях, хотя и были бы, но не проявлялись, по крайней мере, не в такой форме. Они бы были недоступны для полового или естественного отбора. Меметический отбор не может менять сам размер мозга, но он может его проявить. Это можно рассматривать как генетическую вариацию, которая иначе бы осталась скрытой. 
Это можно рассматривать как версию эффекта Болдуина, с которым мы встретились в Рассказе Гиппопотама.
 
"Рассказ Павлина" использовал красивую теорию полового отбора Дарвина, чтобы поднять несколько вопросов о человеческой эволюции. Почему мы голы? Почему мы ходим на двух ногах? И почему у нас большой мозг? Я не хочу опираться на половой отбор как на универсальный ответ на все нерешенные вопросы о человеческой эволюции. В конкретном случае двуногости я, по крайней мере, склоняюсь к теории питания на корточках Джонатана Кингдона. Но я приветствую современную моду всерьез рассматривать половой отбор, после долгого периода пренебрежения с тех пор, как Дарвин впервые его предложил. И он действительно дает готовый ответ на дополнительный вопрос, который так часто скрывается за основным: почему, если двуногость (или мозговитость, или лысость) была столь хорошей идеей для нас, мы не видим ее у других обезьян? Половой отбор годится для этого, поскольку он предсказывает внезапные эволюционные всплески в произвольных направлениях. С другой стороны, отсутствие полового диморфизма в мозговитости или двуногости нуждается в некотором особом оправдании. Давайте оставим этот вопрос. Он требует больших размышлений.
 
Рассказ Дронта
 
Наземные животные по очевидным причинам имеют трудности в достижении удаленных океанских островов, таких как Галапагосский архипелаг или Маврикий. Если по странному стечению обстоятельств благодаря непреднамеренному плаванию на плотах из оторвавшихся мангров они оказываются на таком острове как Маврикий, им, вероятно, может открыться легкая жизнь. Причина именно в том, что на остров вообще трудно попасть, поэтому конкуренция и хищничество обычно не столь жестки, как на оставленном материке. Как мы заметили, вероятно, так обезьяны и грызуны попали в Южную Америку.
 
Когда я говорю, что "трудно" колонизировать остров, я должен поспешить предупредить обычное непонимание. Тонущая особь может отчаянно пытаться добраться до суши, но ни один биологический вид не пытается колонизировать остров. Вид - это не та единица, которая старается что-либо сделать. Особи вида могут оказаться удачливыми, найдя возможность колонизировать остров, ранее не населенный их видом. Можно ожидать, что такие особи используют преимущество пустоты, и может оказаться, что их вид в ретроспективе, говорят, колонизирует остров. Потомки этого вида могут впоследствии измениться за эволюционное время и приспособиться к незнакомым островным условиям.
 
А теперь - суть "Рассказа Дронта" (или Додо). Сухопутным животным трудно попасть на остров, но им гораздо легче это сделать, если у них есть крылья. Как у предков галапагосских вьюрков... или у предков дронтов, кем бы они ни были. Летающие животные в особом положении. Им не нужен уже набивший оскомину мангровый плот. Их крылья несут их, возможно, совершенно случайно, гонимые бурей, к отдаленному острову. Прилетев на крыльях, они обнаруживают, что больше в них не нуждаются. Особенно потому, что на островах часто отсутствуют хищники. Вот почему островные животные, как заметил Дарвин на Галапагосах, зачастую удивительно ручные. И это делает их легкой добычей для моряков. Самый известный пример - дронт, Raphus cucullatus, безжалостно названный Didus ineptus Линнеем, отцом таксономии. (ineptus–глупый, лат. – прим. Пер.)
 
Само имя дронт происходит от португальского слова "глупый". Глупый - это несправедливо. Когда португальские моряки прибыли на Маврикий в 1507 году, многочисленные дронты были полностью ручными и приближались к морякам в манере, которую трудно назвать иначе, чем "доверчивая". Почему им было не доверять, раз их предки не сталкивались с хищниками тысячелетиями? Тем хуже для доверия. Несчастных дронтов забивали насмерть португальские, а позднее голландские моряки, даже несмотря на то, что считали их "невкусными". Предположительно это был "спорт". Вымирание заняло менее двух веков. Как часто случается, это произошло благодаря комбинации убийств и косвенных эффектов. Люди завезли собак, свиней, крыс и религиозных беженцев. Первые три ели яйца дронтов, а последние насадили плантации сахарного тростника и разрушили среду обитания.
 
Сохранение природы - очень молодая идея. Я сомневаюсь, что вымирание и то, что оно значит, приходило на ум кому-либо в семнадцатом веке. Мне едва выносимо рассказывать историю Оксфордского Дронта, последнего дронта, мумифицированного в Англии. Его владелец и таксидермист Джон Традескант был вынужден завещать свою большую коллекцию курьезов и ценностей бесчестному (как говорят некоторые) Элиасу Эшмолу, вот почему Эшмоловский музей в Оксфорде не называется Традескантским, как (некоторые говорят) он должен бы называться. Хранители Эшмоловского музея позднее решили сжечь как мусор образец дронта Традесканта, кроме клюва и одной ноги. Они теперь находятся в месте моей работы, Университетском музее естествознания, где они незабвенно вдохновили Льюиса Кэрролла. А так же Хилэр Бэллок:
 
Любил гулять среди травы,
Любил он солнц свет…
Вновь светит солнце – но увы!
Додо на свете нет.
Он больше не взмахнет крылом,
Теплу и солнцу рад.
Стоит в музее за стеклом
Научный экспонат.
(Перевод Г. Кружкова) 
 
Утверждают, что белого дронта Raphus solitarius постигла та же участь на соседнем острове Реюньон. А Родригес, третий остров в Маскаренском архипелаге, обеспечил жилье и гибель по тем же причинам немного более отдаленному родственнику, родригесскому дронту-отшельнику, Pezophaps solitaria.
 
Предки дронтов имели крылья. Их предками были летающие голуби, прибывшие на Маскаренские острова на своей собственной мускульной тяге, вероятно, при содействии аномального ветра. Прибыв туда, им больше не нужно было летать - не от кого бежать - и поэтому они потеряли крылья. Как Галапагосы и Гавайи, эти острова имеют недавнее вулканическое происхождение, ни один из них не старше 7 миллионов лет. Молекулярные свидетельства предполагают, что дронты и дронты-отшельники, вероятно, прибыли на Маскаренские острова с востока, а не из Африки или Мадагаскара, как предполагалось. Вероятно, дронт-отшельник по большей части дивергировал прежде, чем, наконец, прибыл на Родригес, сохранив достаточную силу крыльев, чтобы добраться туда с Маврикия.
 
Но зачем стараться избавляться от крыльев? Понадобилось много времени, чтобы их развить, почему бы не оставить их на случай, если когда-нибудь они могут снова оказаться полезными? Увы (для дронтов), эволюция думает не так. Эволюция не думает вообще, и уж конечно, не думает наперед. Если бы думала, дронты сохранили бы крылья и не стали бы сидячими мишенями для вандализма португальских и голландских моряков.
 
Покойный Дуглас Адамс (Douglas Adams) был тронут грустной историей дронтов. В одном из эпизодов "Доктора Кто", который он написал в 1970х, в колледже комната престарелого профессора Хронотиса служит машиной времени, но он использует ее только для одной цели, своей тайной слабости: он одержимо и многократно посещает Маврикий 17-го века, чтобы оплакать дронтов. Из-за забастовки на BBC этот эпизод "Доктора Кто" не был выпущен в эфир, и Дуглас Адамс позднее переработал этот навязчивый мотив дронта в своем новом романе "Холистическое детективное агентство Дирка Джентли". Называйте меня сентиментальным, но я должен сделать на мгновение паузу – из-за Дугласа, из-за профессора Хронотиса и из-за того, кого он оплакивал.
 
Эволюция или ее двигатель, естественный отбор, не имеет предвидения. В каждом поколении особи любого вида, лучше всего приспособленные для выживания и воспроизводства, вносят в следующее поколение больше, чем их пропорциональная доля генов. Следствием, каким бы слепым оно ни было, является наиболее точное приближение к предвидению, которое допускает природа. Крылья могут быть полезны через миллион лет, когда прибудут моряки с палками. Но крылья не помогут птице давать потомство и вносить гены в следующее поколение, непосредственно здесь и сейчас. Наоборот, крылья и особенно массивные мышцы груди требуют обеспечения их энергией и являются дорогой роскошью. Уменьшите их, и сэкономленные ресурсы теперь можно потратить на нечто более полезное в данный момент, как, например, яйца: они непосредственно полезны для выживания и размножения тех самых генов, которые запрограммировали уменьшение.
 
Естественный отбор делает такое постоянно. Он всегда подправляет: здесь немного сократит, там расширит, постоянно подгоняя, дополняя и отсекая, оптимизируя непосредственный репродуктивный успех. Выживание в будущих столетиях обоснованно не входит в расчет, по той причине, что это на самом деле вообще не расчет. Все это происходит автоматически по мере того, как некоторые гены выживают в генофонде, а другие нет.
 
Грустный конец Оксфордского Дронта (Додо Алисы, Дронта Бэллока) смягчается более счастливым продолжением. Группа оксфордских ученых в лаборатории моего коллеги, Алана Купера, получила разрешение взять крошечную пробу изнутри одной из костей ноги. Они также получили бедренную кость дронта-отшельника, найденную в пещере на Родригесе. Эти кости дали достаточно митохондриальной ДНК, чтобы позволить развернутое побуквенное сравнение последовательностей между двумя вымершими птицами и большим количеством живущих птиц. Результаты подтвердили, что, как давно подозревалось, дронты были видоизмененными голубями. Неудивительно, что в семействе голубиных ближайшие родственники дронтов - дронты-отшельники, и наоборот. Чего меньше ожидали, это то, что эти два вымерших нелетающих гиганта глубоко укоренены в родовом дереве голубиных. Другими словами, дронты родственно более близки некоторым летающим голубям, чем те летающие голуби другим летающим голубям; несмотря на то, что, глядя на них, можно было бы ожидать, что все летающие голуби будут более близко связаны друг с другом, а дронт будет боковой ветвью. Среди голубиных дронты наиболее близки к красивому гривистому голубю, Caloenus nicobarica, из Юго-Восточной Азии. В свою очередь, группа, состоящая из гривистого голубя и дронтов, наиболее родственна веероносному венценосному голубю, Goura victoria, роскошной птице из Новой Гвинеи, и зубчатоклювому голубю, Didunculus, редкому самоанскому голубю, который выглядит почти как дронт и чье имя даже значит "маленький дронт".
 
Оксфордские ученые прокомментировали, что перелетный образ жизни гривистого голубя делает его идеальным кандидатом для колонизации отдаленных островов, а ископаемые его типа известны на тихоокеанских островах далеко на восток вплоть до острова Питкэрна. Эти венценосные и зубчатоклювые голуби, продолжают они, большие, живущие на земле, редко летающие птицы. Кажется, как будто вся эта подгруппа голубей регулярно колонизирует острова, а затем теряет свою способность к полету и становится больше и более похожей на дронта. Сами дронты и дронты-отшельники довели эту тенденцию до крайности.
 
Нечто похожее на "Рассказ Дронта" повторялось на островах по всему миру. Многие разные семейства птиц, большинство из которых по численности уступают летающим видам, эволюционировали на островах в нелетающие формы. На самом Маврикии жил большой нелетающий пастушок, Aphanapteryx bonasia, также сейчас вымерший, которого иногда путали с дронтом. На Родригесе жил родственный вид A.leguati. Пастушки, кажется, прибегли к перемещению с острова на остров "Рассказа Дронта", последовавшему за потерей полета. Вдобавок к формам с островов Индийского океана, есть группа нелетающих пастушков на Тристан-да-Кунья в южной Атлантике; и на большинстве Тихоокеанских островов существуют – или существовали – свои собственные виды нелетающих пастушков. Прежде чем человек разрушил птичью фауну Гавайев, на архипелаге было более 12 видов нелетающих пастушков. Более четверти из всех 60 с лишним живущих видов пастушков не летают, и все нелетающие пастушки живут на островах (если считать и большие острова, такие как Новая Гвинея и Новая Зеландия). Вероятно, около 200 видов вымерло на тропических тихоокеанских островах после контакта с человеком.
 
Снова же на Маврикии, и снова же ныне вымерший, обитал большой ширококлювый попугай, Lophopsittacus mauritianus. Этот хохлатый попугай был плохим летуном и, вероятно, занимал нишу, схожую с пока еще (едва) выживающим какапо Новой Зеландии. Новая Зеландия является или являлась домом для большого числа нелетающих птиц, принадлежащих ко многим различным семействам. Одним из наиболее впечатляющих примеров был Aptornis - крепкая, коренастая птица, отдаленно родственная журавлям и пастушкам. На северных и южных островах жили различные виды Aptornis, но ни на одном острове не было млекопитающих, кроме летучих мышей (по очевидной причине, которая лежит в основе "Рассказа Дронта"), и легко представить, что Aptornis жил в стиле млекопитающего, заполняя пустую нишу.
 
Во всех этих случаях эволюционная история - почти наверняка версия "Рассказа Дронта". Предковые летающие птицы перенеслись на своих крыльях на отдаленный остров, где отсутствие млекопитающих открывало возможности жизни на земле. Их крылья не были теперь полезны, как это было на материке, поэтому птицы переставали летать, и их крылья и дорогостоящие мышцы приходили в упадок. Есть одно заметное исключение, одна из самых древних и наиболее известных групп нелетающих птиц: страус, отряд страусообразные. Эволюционная история страусообразных очень отличается от остальных нелетающих птиц, но у них есть собственный рассказ, "Рассказ Эпиорниса".
 
Рассказ Эпиорниса
 
Из рассказов "Тысячи и одной ночи" образом, наиболее сильно взбудоражившим мое ребяческое воображение, была птица Рух, с которой сталкивается Синдбад-мореход, сначала посчитавший эту чудовищную птицу облаком, закрывшим солнце: 
 
"Я слышал прежде от паломников и путешественников, что на некоем острове есть огромная птица, называемая "Рух", которая кормит своих детей слонами."
 
Легенда о птице Рух (rucke или rukh) появляется в нескольких историях "Арабских ночей" – двух с участием Синдбада и двух с Абд Аль-Рахманом. Она упоминалась Марко Поло как живущая на Мадагаскаре, и посланцы короля Мадагаскара, как говорили, подарили китайскому хану перо птицы Рух. Майкл Драйтон (1563-1631) использовал название чудовищной птицы, противопоставляя ее часто упоминаемому крошечному крапивнику:
 
Все крылатые существа, когда-либо известные людям,
От огромной Рух до маленького Крапивника...
 
Каково происхождение легенды о птице Рух? И если это чистая фантазия, откуда периодически повторяющаяся связь с Мадагаскаром?
 
Ископаемые из Мадагаскара говорят нам, что гигантская птица, эпиорнис [или слоновая птица], Aepyornis maximus, жила там, возможно, еще до семнадцатого века, хотя более вероятно, около 1000 года нашей эры. Эпиорнис, наконец, не устоял, возможно, частично из-за людей, крадущих его яйца, которые были до метра в обхвате и могли предоставить столько же пищи, как 200 куриных яиц. Эпиорнис был три метра высотой и весил почти пол тонны – целых пять страусов. В отличие от легендарной птицы Рух (которая использовала свой 16-метровый размах крыльев, чтобы унести в небо Синдбада, как и слонов), настоящий эпиорнис не мог летать, и его крылья были (относительно) маленькими, как у страуса. Но, несмотря на родство, было бы неправильно представлять его как увеличенного страуса: он был более крепкой, крупной птицей, своего рода крылатым танком с большой головой и шеей, в отличие от тонкого перископа страуса. Учитывая то, как охотно растут и раздуваются легенды, эпиорнис – вероятный прародитель птицы Рух.
 
Эпиорнис был, вероятно, вегетарианцем, в отличие от вымышленной громадной птицы Рух, и в отличие от более ранних групп гигантских хищных птиц, таких как семейство фороракосов в Новом Свете. Они могли вырастать до такой же высоты, что и эпиорнис, с ужасно крючковатым клювом, который, как будто в оправдание их прозвища "пернатый тиранозавр", выглядит способным проглотить целиком адвоката среднего размера. Эти чудовищные подъемные краны кажутся на первый взгляд лучшими кандидатами на роль ужасающей птицы Рух, чем эпиорнис, но они вымерли слишком давно, чтобы породить легенду, и в любом случае Синдбад (или его реальные арабские прототипы) никогда не посещали Америку.
 
Они ушли, и нет никаких моа. Сэр Ричард Оуэн со скелетом Dinornis, гигантского моа. Оуэн, которому мы обязаны термином «динозавры», был первым, кто описал моа.
 
Эпиорнис Мадагаскара – самая тяжелая из всех известных живших когда-либо птиц, но она не была самой длинной. Некоторые виды моа могли достигать высоты 3.5 метров, но только с поднятой шеей, как у модели Ричарда Оуэна. В жизни они, похоже, обычно держали голову лишь немного выше спины. Но моа не мог породить легенду о птице Рух, ибо Новая Зеландия также была далеко за пределами познаний Синдбада. Приблизительно десять видов моа существовало в Новой Зеландии, и они варьировали по величине от индейки до страуса двойного размера. Моа – экстремальные среди бескрылых птиц, у них вообще отсутствуют даже следы крыльев, и даже скрытые остатки костей крыльев. Они процветали на северных и южных островах Новой Зеландии до недавнего вторжения народа маори приблизительно в 1250 году нашей эры. Они были легкой добычей, несомненно, по той же причине, что и дронты. За исключением (вымершего) орла Хааста, наибольшего из когда-либо живших орлов, они не знали хищников в течение десятков миллионов лет, и маори убили их всех, съедая наилучшие части и отказываясь от остальных, что противоречит, не впервые, желаемому мифу о благородном дикаре, живущем в почтительной гармонии со своей окружающей средой. Ко времени прибытия европейцев, спустя всего несколько столетий после маори, умер последний моа. Легенды и невероятные истории их наблюдений сохраняются по сей день, но надежда очень слабая. В словах печальной песни, спетой со скорбным новозеландским акцентом:
 
Нету моа, нету моа
В старой Ао-теа-роа 
Не найдешь их. Съели их;
Они исчезли, и нету моа! 
 
Эпиорнисы и моа (но не хищные фороракосы, не различные другие вымершие бескрылые гиганты) были страусовыми, древним семейством птиц, включающих сейчас южноамериканских страусов, австралийских страусов эму, казуаров Новой Гвинеи и Австралии, киви Новой Зеландии и страусов, ограниченных сейчас Африкой и Аравией, но ранее обычных для Азии и даже Европы.
 
Я восхищаюсь силой естественного отбора, и мне доставило бы удовольствие сообщить, что страусовые развили свою бескрылость по отдельности в различных частях мира, что соответствует идее "Рассказа Дронта". Другими словами, мне хотелось бы, чтобы страусовые оказались искусственной группой, доведенные до внешнего подобия параллельными давлениями в различных местах. Увы, это не так. Настоящий рассказ о страусовых, который я приписываю эпиорнису, совсем иной. И я должен сказать, что он, в конечном счете, оказался, по своей сути, еще более очаровательным. "Рассказ Эпиорниса" вместе с его эпилогом является рассказом о Гондване и о дрейфе континентов или, как это теперь называют, тектонике плит.
 
Страусовые – действительно естественная группа. Страусы, эму, казуары, нанду, киви, моа и эпиорнисы действительно связаны более близким родством друг с другом, чем с любыми другими птицами. И их общий предок был также нелетающим. Вероятно, он изначально потерял свои крылья, следуя веским доводам "Рассказа Дронта", после перелета из Гондваны на некий давно забытый остров. Но это было прежде, чем страусовые разделились на отдельные формы, потомков которых мы теперь обнаруживаем на различных южных континентах и островах. Кроме того, раскол страусовых с остальными птицами чрезвычайно древний. Страусовые – истинно древняя группа в следующем смысле. Выжившие птицы распадаются на две группы. С одной стороны – страусовые и скрытохвосты (тинаму, группа южноамериканских птиц, которые могут летать). С другой стороны – все остальные выжившие птицы вместе. Итак, если вы – птица, то вы – или страусовое/скрытохвост, или вы среди всех остальных, и разделение между этими двумя категориями – самый древний раскол среди выживших птиц.
 
Поэтому страусовые являются естественной группой, с общим страусовым предком, который был также бескрылым. Это не опровергает того, что более ранний предок всех страусовых летал. Конечно, он летал, иначе, почему у них (у большинства из них) имеются остаточные крылья? Существует даже ископаемые свидетельства в виде Lithornis, летающих родственников бескилевых, которые жили в Северной Америке в палеоцене и эоцене. Но последний общий предок всех выживших страусовых уже имел уменьшенные до коротких остатков крылья, прежде чем его потомки разветвились на различные группы страусовых, которые мы видим сегодня. Это лишает нас привычного по "Рассказу Дронта" представления о предках, летящих через море к отдаленным землям и затем, каждый независимо, теряющих свои крылья. Страусовые достигли своих теперешних родин, не используя преимуществ полета. Как они там оказались?
 
Пешком. Всю дорогу. Как такое возможно? Это – главный вопрос "Рассказа Эпиорниса". Моря не было – ни через что не нужно было переправляться. Мы теперь знаем, что отдельные континенты были объединены, и большие нелетающие птицы шли, не замочив ног.
 
Когда я был маленьким ребенком в Африке, мой отец радовал мою маленькую сестру и меня сказками на ночь, в то время как мы лежали под нашими противомоскитными сетками и пристально глядели на его люминесцентные наручные часы, о "бронкозавре", который жил даааааааалеко в местах, называемых "Гонвонки-лэнд". Я позабыл обо всем этом, пока намного позже не узнал о большом южном континенте Гондванляндия.
 
Сто пятьдесят миллионов лет назад Гондванляндия, или Гондвана, состояла из всего того, что мы теперь знаем как Южная Америка, Африка, Аравия, Антарктида, Австралазия, Мадагаскар и Индия. Южный край Африки касался Антарктиды и был наклонен "вправо". Поэтому существовал треугольный промежуток между восточным побережьем Африки и северным побережьем Антарктиды – но это не был настоящий промежуток, потому что он был занят Индией. Индия была в те дни отделена от остальной части Азии (Лавразии) океаном Тетис, центр которого сейчас примерно соответствует современному Индийскому океану, и чьи самые западные границы превратились в нынешнее Средиземное море. Мадагаскар устроился между Индией и Африкой, с которыми был соединен с обеих сторон. Австралия с Новой Гвинеей и зачаточной Новой Зеландией также была соединена с Антарктидой далее по побережью от Индии.
 
Но Гондвана собиралась распасться. Вы можете видеть, к чему клонится рассказ. Если страусовые птицы сначала бродили по Гондване, они могли прийти в любое из мест, где они позже жили, из любого другого. Ископаемые страусовые были найдены даже в Антарктиде, которая, как мы знаем по ископаемым растениям, была в то время покрыта теплым, субтропическим лесом. Предки страусовых свободно бродили по всему континенту Гондвана, не подозревая, что их родине суждено быть расколотой на куски, отделенные тысячами миль океана.
 
Когда она действительно раскололась, страусовые раскололись тоже. Они отлично переправились на плоту. Но их плот не был часто упоминаемым обломком мангрового дерева. Это была та самая земля под ногами. И у них было много времени, чтобы эволюционировать в отдельных направлениях на своих обособленных, расступающихся землях.
 
Земля в верхней юре, около 150 миллионов лет назад [257]. Суперконтинент Пангея был разделен на Лавразию (на севере) и Гондвану (на юге), начал формироваться Атлантический океан. Гондвана сама вот-вот разделится на части. Климат был очень теплым.
 
Раскол произошел довольно внезапно и взрывоподобно по стандартам геологического времени. Приблизительно 150 миллионов лет назад Индия (все еще с присоединенным Мадагаскаром) начала отрываться от Африки. По мере того, как расширялся промежуток между Африкой и Индией/Мадагаскаром, примерно 140 миллионов лет назад открытое море начало возникать между другой стороной Индии и Антарктидой и между Австралией и Антарктидой. Немного позже Южная Америка начала отходить от западной стороны Африки, и 120 миллионов лет назад их разделил очень длинный, узкий и изогнутый канал. Последнее место, через которое можно было пройти, было там, где Западная Африка едва цеплялась нитью за то, что теперь является Бразилией. К тому времени такой же длинный, узкий канал открылся между Антарктидой и нынешним южным побережьем Австралии. Приблизительно 80 миллионов лет назад Мадагаскар откололся от Индии и остался приблизительно в своем нынешнем положении, в то время как Индия начала эффектно быстро перемещаться на север и, в конечном счете, врезалась в южное побережье Азии и подняла Гималаи. В течение того же периода другие обломки Гондваны продолжали расходиться, каждый перевозил своих определенных страусовых пассажиров – предков нанду на новом южноамериканском континенте, предков эпиорниса на Индии/Мадагаскаре, предков эму на Австралии, предков страусов на..., но нет, давайте отложим тот вопрос.
 
Ископаемые растения говорят нам, что в меловом периоде Антарктида была субтропической, покрытой буйной растительностью и прекрасным местом для жизни животных. Нехватка фактически найденных ископаемых не говорит о соответствующей нехватке животных; столь богатая растительность, должно быть, поддерживала такую же богатую фауну. Как я уже упомянул, среди немногих ископаемых животных, которые были найдены – большие страусовые, некоторые из них такие же большие, как моа, и кажется вероятным, что эти птицы изобиловали в меловом периоде в Антарктиде. Не обязательно являясь Большой Центральной Станцией страусовых, Антарктида обеспечила мягкий и благоприятный для страусовых сухопутный мост, связывающий Африку и Южную Америку на одной стороне мира с Австралией и Новой Зеландией на другой, и с Индией/Мадагаскаром также.
 
С точки зрения блуждающего предка страусовых, не имело значения, что его собственная часть континента отделилась от остальной Гондваны. Имело значение то, что это – последняя возможность все еще перейти через разрыв. Например, 100 миллионов лет назад Африка далеко отстояла от Антарктиды на юге и от Индии/Мадагаскара на востоке. С этой точки зрения Африка уже была островом. Она также далеко отстояла от Южной Америки почти по всей длине своего западного побережья. Но все еще существовал протяженный мост между южным краем западноафриканского выступа и частью того, что теперь является Бразилией. Это был последний момент контакта между предками нанду и остальной частью того, что когда-то было Гондваной. У нас есть и другие даты последнего контакта между различными элементами гондванской континентальной диаспоры.
 
Есть ли соответствие между временем, когда различные континенты и острова раскололись географически, и временем, когда, согласно молекулярным генетическим свидетельствам, соответствующая линия страусовых птиц откололась эволюционно? Или, если это сложный вопрос, по крайней мере, совместимы ли друг с другом две системы отсчета времени? Да, это так. И (за исключением киви и, в интересном смысле, до которого я дойду, страуса) они несовместимы с альтернативной гипотезой, что страусовые были распространены на своих прежних массивах суши после того, как эти массивы суши отделились друг от друга.
 
Алан Купер и его коллеги из Оксфорда, которых мы встретили в "Рассказе Дронта", сравнили молекулярную генетику всех страусовых птиц. Сделать это для живущих птиц легко. Вы просто берете образцы крови в зоопарке у страусов, эму и остальных. На самом деле, в технической литературе было обнародовано множество результатов секвенирования. Но команда Купера добилась нового успеха в секвенировании митохондриальной ДНК двух родов моа и эпиорниса, для чего у них были только старые кости, заимствованные из музеев. Замечательно, команда сумела собрать вместе весь митохондриальный геном обоих родов моа, хотя они были по крайней мере 700 лет как мертвы. Материал от эпиорнисов сохранился не так хорошо, но, тем не менее, им удалось секвенировать некоторое количество ДНК эпиорнисов. Эти древние последовательности ДНК можно было затем сравнить друг с другом и с другими последовательностями сохранившихся страусовых. Технология молекулярных часов позволила им определить приблизительные даты эволюционных расхождений среди страусовых.
 
Хорошо было бы иметь возможность сказать, что молекулярные расколы среди страусовых на самом деле точно совпадают с географическими расколами между их родинами. К сожалению, датирование было не достаточно точным, чтобы в этом убедиться. Помните также, что перепрыгивание с острова на остров оставалось доступным даже для нелетающих животных долгое время после того, как их континенты разошлись, таким образом, точный момент, когда различные части Гондваны отдалились друг от друга, не очень важен. Нелетающие птицы, в конце концов, являются не более нелетающими, чем млекопитающие, такие как обезьяны и грызуны, каким-то образом переправившиеся из Африки в Южную Америку, или игуаны, унесенные ураганом к Ангилье. Сделать это тяжелее, Гондвана раздробилась на большинство своих частей почти единовременно (снова же, употребляя это слово в его геологическом смысле, "плюс-минус несколько миллионов лет"). О чем молекулярные последовательности теперь позволяют нам говорить с уверенностью – что предковые расколы страусовых очень древние – достаточно древние, чтобы быть полностью совместимыми с представлением, что их предки уже находились на своих отдельных родинах Южного полушария, когда те разделились.
 
Вот лучшее предположение о том, что случилось. Представьте себе Антарктиду как единое целое, от которого откалываются другие континенты. Конечно, континенты откалывались также друг от друга, но иногда удобно иметь точку привязки, а Антарктида удобно располагается в центре, что облегчает наглядное представление. Более того, как мы видели, в течение времени, имеющего значение для нашего рассказа, в меловой период, охватывающий примерно по 40 миллионов лет с обеих сторон от отметки 100 миллионов лет, Антарктида ни в коем случае не была замерзшей пустыней, как теперь. Не потому ли, что Антарктида находилась в более мягких широтах? Нет, она располагалась лишь немного северней своего нынешнего положения. Она была теплой, потому что береговые очертания в те дни, как оказалось, направляли теплые потоки от тропиков к высоким южным широтам, более драматичной версией того, как Гольфстрим сейчас благоприятствует пальмам в Западной Шотландии. Одним из последствий распада Гондваны было то, что теплое течение больше не было направлено на юг. Антарктида переключилась на ледяной климат, соответствующий ее широте, и с тех пор была холодной.
 
Итак, в Антарктиде в то время было много страусовых. Остаток рассказа ясен. Южная Америка была уже полностью заселена предками нанду. Новая Зеландия отдалилась от Антарктиды приблизительно 70 миллионов лет назад, неся в виде груза предков моа. Молекулярные данные свидетельствуют, что моа уже отделились от других страусовых приблизительно 80 миллионов лет назад. Австралия потеряла контакт с Антарктидой приблизительно 56 миллионов лет назад. Это согласуется с молекулярными свидетельствами, что моа откололись от других страусовых раньше (82 миллиона лет), чем австралийские страусовые, эму и казуар, разошедшиеся друг с другом приблизительно 30 миллионов лет назад. Вероятно, киви – одно из исключений к правилу, что страусовые птицы повсюду шли пешком. Они не близкородственны моа. Они сходны с австралийскими страусовыми и, по-видимому, перепрыгивали с острова на остров от Австралии до Новой Зеландии через Новую Каледонию. Что касается эпиорниса, он осталось на Мадагаскаре после того, как Индия оторвалась 75 миллионов лет назад, и пребывал там до появления человека.
 
Я говорил, что я вернусь к страусам. Начиная приблизительно с 90 миллионов лет назад, стало больше невозможно переходить по суше из Африки в любую другую часть бывшей Гондваны. Таким образом, это был последний момент, когда страус, будь он африканской птицей, мог ответвиться от остальных страусовых. Однако фактически молекулярные данные говорят о том, что линия страусов ответвилась позже, приблизительно 75 миллионов лет назад. Как это может быть?
 
Аргумент немного замысловат, поэтому позвольте мне повторить проблему. Географические факты свидетельствуют, что Африка была уже отделена от остальной части бывшей Гондваны примерно 90 миллионов лет назад, однако молекулярные свидетельства говорят, что страус откололся от других птиц Гондваны приблизительно 75 миллионов лет назад. Где были предки страуса во время этих промежуточных 15 миллионов лет? По-видимому, не в Африке, по причине, которую мы только что увидели. Они, возможно, находились где-то в другой части Гондваны, потому что все другие куски – Южная Америка, Австралия, Новая Зеландия и Индо-Мадагаскар, оставались связанными друг с другом, хотя бы через Антарктиду и хотя бы протяженными сухопутными мостами.
 
Как, тогда, современным страусам удалось очутиться в Африке? У Алана Купера есть остроумная теория. Индия/Мадагаскар оставались связанными с Антарктидой широким сухопутным мостом, названным Кергеленским Плато (сейчас покрытым водой), до 75 миллионов лет назад, когда оторвалась нынешняя Шри-Ланка. До того момента предки страуса и эпиорниса были все еще в контакте с Антарктидой – и, следовательно, с остальной частью Гондваны, кроме Африки, которая отделилась ранее. Купер полагает, что предки страуса и эпиорниса были в Индии/Мадагаскаре во время этого разделения. Согласно этой гипотезе, мы можем расценить 75 миллионов лет как последний момент, когда линия страуса и эпиорниса, возможно, откололась от других страусовых, и это хорошо согласуется с молекулярными данными. Затем, приблизительно 5 миллионов лет спустя, Индия отделилась из Мадагаскара, взяв с собой в путешествие тех, кто должны были стать страусами, и, оставив тех, кто должны были стать эпиорнисами.
 
Пока неплохо. Но мы все еще не разгадали загадку, с которой началась эта часть нашего рассказа. Если предки страуса укрылись на тогдашнем острове Индия, как они, наконец, добирались до Африки? Теперь мы переходим к заключительной части теории Купера. Индия, как вы помните, после отделения от Мадагаскара поспешила на север, в свое нынешнее положение части Азии. Купер полагает, что она несла с собой предков страусов, которые воспользовались столкновением, чтобы вылиться в Азию. Затем, однажды в Азии, линия страусов развернулась большой петлей на север. В Аравии все еще есть страусы, и имеются ископаемые страусы в Азии, включая Индию, и даже в Европе. В те времена, как и теперь, Африка была соединена с Азией через Аравию, и этим маршрутом страусы, наконец, пришли, возможно, около 20 миллионов лет назад, в Африку, где мы теперь их и обнаруживаем. Согласно Куперу, предки страусов ни в коем случае не были единственными животными, поймавшими индийский паром в Азию. Он полагает, что груз индийских животных из Гондваны играл главную роль в повторной колонизации Азии после катастрофы, которая убила динозавров.
 
Легенда о птице Рух, невероятной большой птице, способной переносить слонов - чудо из детства. Но разве реальная история о том, как перемещались сами континенты на тысячи миль, не большее чудо, более достойное взрослого воображения? Мы рассмотрим подробности в эпилоге к этому рассказу.
 
Эпилог к "Рассказу Эпиорниса"
 
Теория тектоники плит, как она сейчас называется -- одна из историй успеха в современной науке. Когда мой отец был в Оксфорде в 1930-х, теория, которая тогда называлась континентальным дрейфом, широко, хотя и не всеобще, высмеивалась. Она связывалась с именем немецкого метеоролога Альфреда Вегенера (1880-1930), но и другие предлагали нечто подобное до него. Некоторые заметили аккуратное соответствие восточного побережья Южной Америки и западного побережья Африки, но обычно оно списывалось на случайное совпадение. Встречались еще более поразительные совпадения в распределении животных и растений, которое приходилось объяснять мостами суши между континентами. Но ученые в большинстве считали, что карта менялась вследствие поднятия и опускания уровня моря, а не горизонтального дрейфа континентов. Название Гондвана изначально было придумано для континента, состоящего из Африки и Южной Америки в их нынешних положениях, но с пересохшей Южной Атлантикой. Идея Вегенера, что дрейфовали сами континенты, была намного более революционна и спорна.
 
Даже когда я был студентом, не в 1930-х, а в 1960-х, она еще не была решенным вопросом. Чарльз Элтон (Charles Elton), ветеран-эколог из Оксфорда, вел для нас лекции по предмету. В конце своей лекции он ставил на голосование (говорю с сожалением, поскольку демократия - не лучший способ установления истины), и по-моему, мы разделились более или менее поровну. Все поменялось вскоре после моего выпуска. Вегенер оказался гораздо ближе к правде, чем большинство его современников, которые его высмеивали. Главное, в чем он ошибался, было его предположение, что существующие континентальные массы плавают в полужидкой мантии и бороздят ее, как плоты море. Современная теория тектоники плит рассматривает всю поверхность Земли - океаническое дно, а также видимые континенты - как ряд плит. Континенты представляют толстые, менее плотные части плит, которые выпирают в атмосферу, формируя горы, и вниз в мантию. Границы плит, как правило, находятся под морем. На самом деле, мы лучше поймем теорию, если вообще забудем о морях: представим, что их нет. Мы вернем их назад позднее, чтобы залить низины.
 
Плиты не плывут через море, будь то вода или расплавленная порода. Вместо этого вся поверхность Земли бронирована, покрыта плитами, скользящими по ее поверхности, иногда подныривающими под другую плиту в процессе, известном как субдукция. По мере того, как плита движется, она не оставляет позади себя зазора, как представлял Вегенер. Вместо этого "брешь" непрерывно заполняется новым материалом, поднимающимся из глубинных слоев земной мантии, и дополняет вещество плиты в процессе, называемом расширением океанического дна. В некотором смысле плиты кажутся слишком жесткими: лучшей метафорой был бы ленточный конвейер или стол со скользящей крышкой. Я опишу его, используя самый изящный и ясный пример - Срединно-Атлантического хребет.
 
Срединно-Атлантический хребет - это подводный каньон 16 000 километров в длину, змеящийся по громадной S-образной линии в середине северной и южной Атлантики. Хребет представляет зону вулканического поднятия. Расплавленная порода давит снизу, из глубин мантии. Она выплескивается в стороны на восток и запад, как два стола с выдвижными крышками. Крышка, выдвигающаяся на восток, толкает Африку прочь от середины Атлантики. Крышка, выдвигающаяся на запад, толкает Южную Америку в противоположном направлении. И поэтому эти два континента удаляются друг от друга со скоростью примерно одного сантиметра в год, что является, как кто-то образно заметил, скоростью, с которой растут ногти, хотя скорости довольно сильно различаются от плиты к плите. Это те же силы, которые первоначально расталкивали их в разные стороны при расколе Гондваны. Существуют похожие области вулканического поднятия на дне Тихого и Индийского океана, и в различных других местах (хотя они иногда называются поднятиям, а не хребтами). Эти расширяющиеся океанские хребты - двигатели, приводящие плиты в движение.
 
Язык "толкания", однако, сильно обманчив, если предполагается, что поднятие океанического дна "толкает" плиты сзади. Действительно, как может столь массивный объект как континентальная плита сдвигаться, будучи толкаемым сзади? Не может. Скорее кора и верхняя часть мантии перемещаются циркулирующими ниже потоками расплавленной породы. Плита не столько толкается сзади, как тянется потоком жидкости, в которой она плавает, подтягиваемая по всей нижней поверхности плиты.
 
Свидетельства в пользу тектоники плит элегантно убедительны, и теория теперь доказана вне разумного сомнения. Если вы измерите возраст пород с любой стороны хребта, такого как Срединно-Атлантический, вы заметите по-настоящему замечательную вещь. Породы, ближайшие к хребту - самые молодые. Чем дальше вы перемещаетесь от хребта, тем старше становятся породы. В результате, если вы начертите "изохроны" (контуры линий равного возраста), они пройдут параллельно хребту, извиваясь вместе с ним в северной и южной Атлантике. Это справедливо с обеих сторон хребта. Изохроны на одной стороне хребта являются почти зеркальным отражением изохрон по другую сторону (см. ниже).
 
Представьте, что мы отправляемся в путь, чтобы пересечь дно Атлантики в подводном тракторе на восток вдоль десятой параллели, от бразильского порта Масейо к мысу Барра де Куанза в Анголе, по дороге едва разойдясь с островом Вознесения. По мере продвижения мы собираем образцы пород из-под гусениц (покрышки не выдержат давления). По причинам, вытекающим из теории вулканического расширения океанического дна, нас интересует только вулканический базальт (затвердевшая лава), лежащая под осадочными породами, которые могли бы отложиться сверху. Именно эти магматические породы, согласно теории, и представляют собой стол с выдвижной крышкой или ленточный конвейер, перемещающий Южную Америку на запад, а Африку – на восток. Мы будем бурить землю сквозь осадочные отложения – вероятно, весьма толстые в местах, сложившихся более чем миллионы лет назад – и брать образцы твердых вулканических пород, лежащих ниже.
 
Первые 50 километров нашей поездки на восток мы находимся на континентальном шельфе. В наших целях не будем считать его морским дном вообще. Мы не покинули континентальную Южную Америку, просто у нас над головой небольшой слой неглубокой воды. В любом случае, с целью объяснения тектоники плит мы не обращаем на воду внимания. Но затем мы быстро спускаемся на настоящее морское дно, берем свой первый образец истинного ложа океана и радиометрически датируем базальт под осадочными породами. Здесь, на западном краю Атлантики, он, оказывается, имеет возраст нижнего мелового периода, приблизительно 140 миллионов лет. Мы продолжаем свою поездку на восток, регулярно беря образцы вулканических пород в основании отложений, и обнаруживаем замечательный факт: они неуклонно становятся моложе. Пятьсот километров от нашей отправной точки – мы далеко в верхнем меловом периоде, моложе 100 миллионов лет. Приблизительно 730 километров в нашей поездке, хотя мы и не увидим определенной границы, потому что рассматриваем только вулканическую породу, но мы пересекаем 65-миллионолетний рубеж между меловым периодом и палеогеном, геологический момент, когда динозавры на земле внезапно исчезли. Последовательное уменьшение возраста продолжается. По мере продвижения на восток вулканические породы под морем непрерывно становятся моложе и моложе. Тысяча шестьсот километров от нашей отправной точки – мы находимся в плиоцене, смотрим на молодые горные породы, ровесницы шерстистых мамонтов в Европе и Люси в Африке.
 
Когда мы достигаем непосредственно Срединно-Атлантического хребта, приблизительно 1 620 километров от Южной Америки и немного дальше (на этой широте) от Африки, мы замечаем, что образцы наших горных пород теперь совсем молоды, из нашего собственного времени. Они только что прорвались из глубин морского дна. Действительно, если нам очень повезет, мы сможем увидеть извержение в определенной части Срединно-Атлантический хребта, который мы пересекаем. Но нам должно очень повезти, потому что, несмотря на образ непрерывно движущейся конвейерной ленты, движение не буквально непрерывно. Как это может быть, учитывая, что среднее перемещение ленты составляет один сантиметр в год? Когда происходит извержение, горные породы перемещаются больше, чем на один сантиметр. Но, соответственно, извержения в любом месте вдоль хребта происходят реже, чем один раз в год. Пересекая Срединно-Атлантический хребет, мы продолжаем свою поездку на восток в направлении Африки, снова беря образцы вулканической породы из-под отложений. И мы теперь замечаем, что возрасты горных пород представляют зеркальные отображения тех, что мы измерили прежде. Породы становятся прогрессивно старше по мере того, как мы удаляемся от центрального хребта, и это продолжается всю дорогу до Африки и восточного края Атлантики. Наш последний образец, почти с самого африканского континентального шельфа, показывает породы нижнего мелового периода, точно такие же, как их зеркальные отображения на западной стороне, вблизи Южной Америки. Действительно, вся последовательность отражается относительно Срединно-Атлантического Хребта, и отражение даже более точно, чем можно узнать из одного только радиометрического датирования. То, что последует дальше, крайне изящно.
 
Магнитные полосы по обе стороны срединно-океанического хребта. Темные полосы соответствуют нормальной полярности, белые - обратной полярности. Геологи группируют их в магнитное интервалы по доминирующей нормальной или обратной полярности. .Симметрия полос была впервые выявлена как доказательство спрединга Фредом Вайном иДраммондом Мэтьюзом в классической статье 1963 года в Nature [296]. Корa и жесткий верхний слой мантии, вместе известные как литосфера, размещаются над конвекционными потокамии в магме в полужидком слое мантии (астеносфере). Отличия паттерна полоса позволяе топределить возраст горных пород на спине морского дна примерно до 150 миллионов лет назад. Более старое морское дно было уничтожено субдукцией.
 
В "Рассказе Секвойи" мы познакомимся с остроумной техникой датирования, известной как дендрохронология. Древесные кольца возникают благодаря факту, что деревья имеют ежегодный сезон вегетации, и не все годы одинаково благоприятны, таким образом, проявляются характерные признаки в виде толстых и тонких колец. Такие характерные особенности, когда они изредка возникают в природе, являются подарком природы науке, и мы охотно используем их всякий раз, когда с ними сталкиваемся. Особенно удачен факт, что нечто похожее на древесные кольца, хотя и на большей временной шкале, впечатывается в вулканическую лаву, когда она охлаждается и отвердевает. Это происходит так. В то время, когда лава все еще жидкая, молекулы в ней ведут себя как крошечные стрелки компаса и выравниваются по магнитному полю Земли. Когда лава отвердевает в камень, стрелки компаса застывают в их текущем положении. Магматическая порода поэтому действует как слабый магнит, полярность которого – застывшая запись магнитного поля Земли в момент отвердевания. Эта полярность, которую легко измерить, указывает нам направление магнитного Северного полюса в момент, когда горная порода застыла.
 
Теперь - удачный факт. Полярность магнитного поля Земли изменяется на обратную через нерегулярные, но, по геологическим стандартам, весьма частые интервалы, в масштабах десятков или сотен тысяч лет. Вы можете тотчас же увидеть восхитительные последствия этого. По мере течения двух конвейерный лент на запад и восток от Срединно-Атлантического хребта их измеренная магнитная полярность будет демонстрировать полосы, отражающие смену полярности Земли, застывшие в момент отвердевания породы. Рисунок полос на западной стороне является точным зеркальным отражением полос на восточной, потому что оба набора горных пород объединяло одно и то же магнитное поле, когда они извергались вместе в жидком виде из серединно-океанского рифта. Можно точно соотнести, какая полоса на восточной стороне рифта состоит в паре с какой из полос на западной стороне, и эти две полосы могут быть датированы (они, конечно, имеют один и тот же возраст, потому что были жидкими в одно и то же время, когда изливались вместе из рифта). Один и тот же рисунок полос будет обнаружен с обеих сторон зон спрединга <места излияния магмы, от которой расходятся области морского дна - прим. Пер.> на дне других океанов, хотя расстояния между зеркально отображенными полосами изменятся, потому что не все ленточные конвейеры перемещаются с одной и той же скоростью. Невозможно и пожелать более убедительного доказательства.
 
Имеются осложнения. Картина параллельных полос не змеится на юг по ложу океана в простом, непрерывном виде. Она подвержена многочисленным трещинам – "разломам". Я преднамеренно выбрал десятую параллель к югу от экватора для нашей поездки на гусеничном тракторе, потому что она оказалась не осложненной какими-либо линиями разломов. На другой широте наша последовательность постепенно изменяющегося возраста была бы прервана случайными отклонениями при пересечении линии разлома. Но общая картина параллельных изохрон совершенно ясна из геологической карты всего дна Атлантики. Таким образом, свидетельства в пользу гипотезы спрединга океанического дна теории тектоники плит очень надежны, и датировка различных тектонических событий, таких как разделение отдельных континентов, по геологическим стандартам является точной. Революция тектоники плит была одной из самых быстрых, однако в то же время самой убедительной во всей истории науки.  
 

 

15. Рандеву 15. Однопроходные

Ричард Докинз. Рассказ Предка
Часть 16

17. Рандеву 17. Амфибии