Р. Докинз. Рассказ Предка-27. Возвращение Хозяина

 

26. Кентербери

Ричард Докинз. Рассказ Предка
Часть 27

28. Рекомендованное чтение. Библиография


Возвращение Хозяина
 
Радушный хозяин, сопровождавший Чосера и других пилигримов из Лондона в Кентербери и служивший посредником в их рассказах, повернул назад и привел их обратно к Лондону. Если я теперь вернусь в настоящее, оно должно быть единственным, поскольку ожидать от эволюции, чтобы она проследовала одним и тем же путем вперед дважды, будет отрицать логическое обоснование нашего обратного путешествия. Эволюция никогда не была нацелена на конкретную конечную точку. Наше обратное путешествие было серией увеличивающих компанию слияний, по мере того, как нас поглощали все более и более всеохватные группировки: обезьяны, приматы, млекопитающие, позвоночные, вторичноротые, животные и так далее назад, вплоть до архипредка всей жизни. Если мы теперь развернемся и двинемся вперед, мы не сможем отследить наши шаги. Это бы предполагало, что эволюция, если ее переиграть заново, проследовала бы тем же самым курсом, раскладывая те же самые слияния в обратном порядке в форме разветвлений. Поток жизни разветвлялся бы во всех "правильных" местах. Фотосинтез и окислительный метаболизм был бы открыт заново, снова воссоздалась бы эукариотическая клетка снова, клетки скучились бы вместе в нео-многоклеточные тела. Был бы новый раскол между растениями с одной стороны и животными плюс грибами с другой, новый раскол между первичноротыми и вторичноротыми, снова был бы изобретен позвоночник, а также глаза, уши, конечности, нервные системы... В конечном итоге, появились бы двуногие с раздутым мозгом и с умелыми руками, направляемыми смотрящими вперед глазами, достигшие своей вершины в виде вошедшей в поговорку команды по крикету, победившей австралийцев. Мое отрицание целенаправленной эволюции определило мой изначальный выбор следовать за историей в обратном направлении. И тем не менее, в своих вступительных строках я признал, что прислушиваюсь к рифмам, которые привели меня к осторожному заигрыванию с повторяющимися схемами, с закономерностью и прямой направленностью в эволюции. Поэтому, хотя мое возвращение как хозяина не будет движением по своим же следам, я публично задамся вопросом, не могло ли нечто, немного напоминающее возвращение по своим следам, быть уместным.
 
Перезапуская эволюцию
 
Американский биолог-теоретик Стюарт Кауффман (Stuart Kauffman) в статье 1985 года хорошо выразил суть вопроса:
 
Один из способов подчеркнуть наше современное невежество - это спросить, если бы эволюция должна была бы повториться от докембрия, когда ранние эукариотические клетки уже сформировались, на что были бы похожи организмы через один или два миллиарда лет. И если этот эксперимент был бы повторен несметное число раз, какие бы свойства организмов возникали бы снова и снова, а какие были бы редки, какие свойства были бы легкодостижимы в эволюции, а какие труднодостижимы? Основной слабостью нашего современного суждения об эволюции является то, что оно не привело нас к постановке таких вопросов, хотя ответы могут на самом деле привести к глубокому пониманию ожидаемых признаков организмов.
 
Мне особенно нравится статистическое условие Кауффмана. Он представляет не просто единичный мысленный эксперимент, а статистическую выборку мысленных экспериментов в поисках общих законов жизни, в противовес локальным проявлениям индивидуальных жизней. Вопрос Кауффмана схож с вопросом из научной фантастики о том, на что может быть похожа жизнь на других планетах, если не считать того, что на других планетах начальные и существующие условия были бы иными. На большой планете гравитация бы установила целый новый комплекс давлений отбора. Животные размером с пауков не могли бы иметь паучьи ноги (они бы поломались под тяжестью животного), а нуждались бы в поддержке в виде крепких вертикальных колон, похожих на стволы деревьев, на каких стоят наши слоны. И наоборот, на меньшей планете животные размером со слона, но хрупкого телосложения, могли бы носиться и прыгать по поверхности, как пауки-скакуны. Эти ожидания о строении тела применимы к целым статистическим выборкам миров с большой силой тяжести и целым статистическим выборкам миров с малой силой тяжести.
 
Сила тяжести - заданное условие планеты, на которое не может влиять жизнь. Таково же и ее расстояние от центральной звезды. И скорость ее вращения, которая определяет длительность суток. И наклон ее оси, который на планете как наша, с ее почти круговой орбитой, является основной причиной сезонов. На планете с орбитой, далекой от круговой, как, например, Плутон, кардинально меняющееся расстояние до центральной звезды было бы гораздо более значимым фактором, определяющим сезонность. Наличие луны или лун, их расстояние, масса и орбита оказывают тонкое, но существенное влияние на жизнь через приливы. Все эти факторы заданны, жизнь на них не может повлиять, и поэтому их следует рассматривать как константы в последовательных переигровках мысленного эксперимента Кауффмана.
 
Прежние поколения ученых подходили бы к погоде и химическому составу атмосферы также как к данности. Но теперь мы знаем, что атмосфера, особенно высокое содержание в ней кислорода и низкое углерода, изменена жизнью. Поэтому в нашем мысленном эксперименте следует учитывать возможность, что в последовательных перезапусках эволюции атмосфера может меняться под влиянием той формы жизни, которая эволюционирует. Поэтому жизнь могла влиять на погоду и даже на крупнейшие климатические события, такие как ледниковые периоды и засухи. Насколько мы знаем, внутренний механизм Земли остается незатронутым пеной жизни на ее поверхности. Но мысленные эксперименты перезапуска эволюции должны признавать возможные различия в ходе тектонических событий, и, следовательно, в историях расположения континентов. Интересен вопрос, должны ли эпизоды вулканизма, землетрясений и бомбардировок из космоса подразумеваться одними и теми же в последовательных перезапусках Кауффмана. Вероятно, разумно было бы подходить к тектонике и небесным столкновениям как к важным переменным, влияния которых могут быть устранены усреднением, если мы представим достаточно большие статистические выборки перезапусков.
 
С чего мы должны начинать, отвечая на вопрос Кауффмана? На что была бы похожа жизнь, если бы "лента" была бы проиграна статистическое количество раз? Сразу же мы можем выделить целое семейство кауффмановских вопросов постепенно повышающейся сложности. Кауффман выбрал точкой перезапуска часов момент, когда эукариотическая клетка была собрана из бактериальных компонентов. Но мы можем представить перезапуск процесса двумя или тремя эонами ранее, с возникновения самой жизни. Или, в другой крайности, мы можем перезапустить часы гораздо позже, скажем, на Сопредке 1, нашем разветвлении с шимпанзе, и спросить, эволюционировали ли двуногость, увеличение мозга, язык, цивилизация и бейсбол у гоминид в статистически значимом числе перезапусков, при заданном условии, что жизнь достигла Сопредка 1. В промежутке между ними есть кауффмановские вопросы для происхождения млекопитающих, происхождения позвоночных и какое угодно количество других кауффмановских вопросов.
 
Помимо чистых предположений, предоставляет ли история жизни, произошедшей на самом деле, нечто похожее на естественный кауффмановский эксперимент, чтобы послужить нам ориентиром? Да, предоставляет. Мы встретили несколько естественных экспериментов на протяжении нашего путешествия. По счастливому стечению обстоятельств Австралия, Новая Зеландия, Мадагаскар, Южная Америка и даже Африка были в продолжительной географической изоляции, снабжая нас приблизительными перезапусками главных эпизодов эволюции.
 
Эти массивы суши были изолированы друг от друга и от остального мира значительную долю периода после исчезновения динозавров, когда группы млекопитающих показали большую часть своей эволюционной креативности. Изоляция не было полной, но была достаточной, чтобы произвести лемуров на Мадагаскаре и древнюю и разнообразную радиацию афротериев в Африке. В случае Южной Америки мы выделили три отдельных фундации млекопитающих с длительными периодами изоляции между ними. Австралинея представляет наиболее идеальные условия для подобного рода естественного эксперимента – ее изоляция была почти полной в течение большой части соответствующего периода, и он начался с очень маленькой, возможно, единственной прививки сумчатых. Новая Зеландия – исключение, так как (среди этих показательных естественных экспериментов) она одна оказалась без млекопитающих в течение рассматриваемого периода.
 
Глядя на эти естественные эксперименты, я главным образом впечатлен тем, какой схожей оказывается эволюция, если позволить запустить ее дважды. Мы видели, как похож тасманийский сумчатый волк на собаку, сумчатый крот на крота, летающий поссум на белок-летяг, сумчатый саблезубый тигр на саблезубого тигра (и на различных "ложных саблезубых" среди плацентарных хищников). Различия также поучительны. Кенгуру является прыгающей заменой антилопы. Прыжки на двух ногах, отточенные до совершенства эволюционным прогрессом, могут быть столь же впечатляюще быстрыми, как галопирование на четырех ногах. Но эти две манеры бега радикально отличаются друг от друга особенностями, которые вызвали основные изменения во всей анатомии. По-видимому, в неком предшествующем разделении путей любая из этих двух "экспериментальных" линий могла бы пойти курсом совершенствования прыжков на двух ногах, а также любая из них могла совершенствовать галопирование на четырех. Случилось так - возможно, поначалу по почти случайным причинам - что кенгуру прыгали одним способом, а антилопы галопировали другим. Мы теперь удивляемся последующему потоку различий между конечными результатами.
 
Млекопитающие претерпели несопоставимую эволюционную радиацию примерно одновременно друг с другом на различных массивах суши. Вакуум, оставленный динозаврами, дал им такую возможность. Но и у динозавров в свое время была подобная эволюционная радиация, хотя с известными пробелами – например, я не могу получить ответ на свой вопрос, почему, кажется, не было динозавров "кротов". И до динозавров были еще другие многочисленные параллели, особенно среди подобных млекопитающим рептилий, и они также достигали высшей точки в сходном диапазоне типов.
 
Когда я даю публичные лекции, я всегда пытаюсь ответить на вопросы в конце. Самый распространенный вопрос, безусловно: "Во что в будущем могли бы эволюционировать люди?" Мой собеседник всегда, похоже, трогательно предполагает, что это – новый и оригинальный вопрос, и каждый раз мое сердце сжимается. Потому что это – вопрос, от которого уклонится любой благоразумный эволюционист. Вы не можете подробно предсказать будущую эволюцию любых видов, кроме как сказать, что статистически подавляющее большинство видов вымерло. Но, хотя мы не можем предсказать будущее любого вида, скажем, на 20 миллионов лет вперед, мы можем предсказать общий диапазон экологических типов, которые будут обитать кругом. Будут травоядные животные и хищники, те, кто питаются травой и ветками, мясом, рыбой и насекомыми. Сами эти диетические прогнозы предполагают, что через 20 миллионов лет все еще будет пища, соответствующая этим понятиям. Животные, питающиеся веточным кормом, предполагают длительное существование деревьев. Насекомоядные предполагают насекомых или каких-либо маленьких, длинноногих беспозвоночных – какашек (doodoos), если употреблять этот полезный технический термин из Африки. В пределах каждой категории, травоядных, плотоядных и так далее, будет ряд размеров. Будут бегающие, летающие, плавающие, ползающие и роющие животные. Виды не будут точно такими же, какие мы видим сегодня, или их параллелями, эволюционировавшими в Австралии или Южной Америке, или аналогами из динозавров или подобных млекопитающим рептилий. Но будет похожий диапазон типов, ведущих похожий диапазон образов жизни.
 
Если в течение следующих 20 миллионов лет будет масштабная катастрофа и массовое вымирание, сопоставимое с концом динозавров, мы можем ожидать, что диапазон экотипов будет получен из новых наследственных отправных точек, и – несмотря на мое предположение о грызунах на Рандеву 10 – было бы весьма трудно предположить, кто из сегодняшних животных обеспечит эти отправные точки. Викторианская карикатура ниже показывает ихтиозавра-профессора, рассуждающего о человеческом черепе из некоторого отдаленного циклического прошлого. Если бы, находясь во времена динозавров, ихтиозавр-профессор обсуждал бы их катастрофический конец, ему весьма трудно было бы предсказать, что их место может быть занято потомками млекопитающих, которые были тогда маленькими, ничтожными ночными насекомоядными.
 
 
Ужасные изменения. Человек находится только ископаемом состоянии. Возроздение ихтиозавров. Лекция, - "Вы сразу поймете", продолжает профессор ихтиозавра ", что череп перед нами принадлежал какому-то из низкоорганизованных животных: зубы незначительны, сила челюсти пустяковая, и вообще кажется удивительным, как это существо могло добывать продукты питания ».
Этот рисунок Генри де ла Бече высмеивал мнение, выраженное Чарльзом Лайеллем, что периодические изменения климата и природы может привести к будущему миру, в котором игуанодон опять бы бродил по лесам и ихтиозавры появились бы в открытом море
 
По общему признанию, все это касается весьма недавней эволюции, не столь продолжительной, как перезапуск, представляемый Кауфманом. Но эти недавние перезапуски могут, конечно, преподать нам некоторые уроки о воспроизводимости, свойственной эволюции. Если ранняя эволюция проходила в том же духе, что и поздняя, эти уроки могут представлять собой общие принципы. Мое предположение, что принципы, которые мы обнаруживаем в недавней эволюции, начиная со смерти динозавров, вероятно, справедливы по крайней мере до кембрийского периода, и, вероятно, до происхождения эукариотической клетки. У меня есть догадка, что параллелизм радиации млекопитающих в Австралии, Южной Америке, Африке, Азии и на Мадагаскаре может обеспечить своего рода шаблон для того, чтобы отвечать на вопросы Кауфмана относительно намного более ранних отправных точек, таких как та, которую он выбрал – происхождение эукариотической клетки. Ранее этого знакового события уверенность испаряется. Мой коллега Марк Ридли в "Демоне Mенделя" подозревает, что происхождение сложности эукариот было чрезвычайно невероятным событием, возможно, даже более невероятным, чем само происхождение жизни. Под влиянием Ридли я бьюсь об заклад, что большинство мысленных экспериментов перезапусков, которые начинаются с происхождения жизни, не приведут к эукариократии. Нам не обязательно полагаться на географическое разделение, как в австралийском естественном эксперименте, чтобы изучить конвергенцию.
 
Мы можем представить себе эксперимент с эволюцией, перезапускаемой не из одной и той же отправной точки в различных географических областях, а из различных отправных точек – весьма вероятно, в одной и той же географической области: конвергенцию животных, столь несвязанных друг с другом, что то, о чем она нам говорит, не имеет никакого отношения к географическому разделению. Было подсчитано, что "глаз" эволюционировал независимо от 40 до 60 раз повсюду в животном мире. Это вдохновило мою главу, названную "Сорокакратный путь к прозрению" в "Climbing Mount Improbable", таким образом, я не буду повторяться здесь, лишь скажу, что профессор Майкл Лэнд (Michael Land) из университета Суксесса, наш ведущий эксперт по сравнительной зоологии глаз, насчитывает девять независимых принципов оптического механизма, каждый из которых эволюционировал не раз. Он был достаточно любезен, чтобы подготовить для этой книги пейзаж, перепечатанный напротив, в котором отдельные пики представляют независимые эволюции глаз.
 
Четверократный путь к просветлению. Ландшафт эволюции глаз Михаэля Ланда
 
Похоже, что жизнь, по крайней мере, как мы знаем ее на этой планете, почти до неприличия стремится к эволюции глаз. Мы можем уверенно предсказать, что статистически значимая доля перезапусков Кауффмана достигла бы кульминации в виде глаз. И не просто глаз, а сложных глаз, подобных глазам насекомых, креветок или трилобитов, и линзовых глаз, как у нас или кальмаров, с цветным видением и механизмами для того, чтобы точно настроить фокус и апертуру. А также, весьма вероятно, параболических глаз-рефлекторов, как у блюдец, и глаз-обскур, как у наутилуса, современного, похожего на аммонита моллюска, с его плавучей спиральной раковиной, которого мы встретили на Рандеву 26. И если на других планетах во вселенной есть жизнь, смело можно ставить на то, что там также будут глаза, основанные на том же наборе оптических принципов, с которыми мы знакомы на этой планете. Существует ограниченное количество способов произвести глаз, и жизнь в том виде как мы ее знаем, вполне вероятно, нашла их всех.
 
Глаза почти неприлично стремяться развиватся. Несколько примеров глаз. По часовой стрелке от верхнего левого: жемчужный кораблик (Nautilus pompilius, глаз-камера обскура); ископаемый трилобит (Phacops, сложный глаз сделанный из кальцитовых линз — некоторые из них видны в верхней части глаза); мошка (Simulium damnosum, сложный глаз); рыба-попугай (Sparisoma viride, рыбий глаз); филин (Bubo virgimanus, глаз с роговицей)
 
Мы можем сделать такого же рода подсчеты для других адаптаций. Эхолокация - трюк с испусканием звуковых импульсов и навигацией при помощи точного расчета времени эха - эволюционировала по крайней мере 4 раза: у летучих мышей, усатых китов, птиц гуахаро и пещерных стрижей салаганов. Не так много раз, как глаз, но все же достаточно часто, чтобы заставить считать не слишком маловероятным, что при надлежащих условиях она эволюционирует. Очень может быть, что перезапуски эволюции открывали бы снова и снова одни и те же характерные принципы: одни и те же приемы для преодоления трудностей. И снова, я не буду повторять мои объяснения, изложенные в предыдущей книге, а просто подведу итог того, что мы можем предсказать в отношении перезапусков эволюции. Эхолокация эволюционировала бы неоднократно, с использованием высокочастотных криков (для лучшего разрешения деталей, чем при низкочастотных). Крики, по крайней мере у некоторых видов, похоже, будут частотномодулированными, резко понижающимися или повышающимися по тону в течение каждого крика (это повышает точность, поскольку более ранние участки каждого эха отличимы по тону от поздних участков). Вычислительный аппарат, используемый для анализа эха, вполне мог бы производить (подсознательные) вычисления, основанные на допплеровском смещении частоты эха, поскольку эффект Допплера, разумеется, повсеместно присутствует на любой планете, где есть звук, и летучие мыши изощренно его используют.
 
Откуда мы можем знать, что нечто вроде глаза или эхолокации эволюционировало независимо? Изучая семейное дерево. Родственники гуахаро и пещерных стрижей не используют эхолокацию. Гуахаро и пещерные стрижи независимо стали жить в пещерах. Мы знает, что эта технология у них эволюционировала независимо от летучих мышей и китов, поскольку никто другой в окружающих частях семейного дерева ее не использует. У различных групп летучих мышей эхолокация могла эволюционировать независимо более чем один раз. Мы не знаем, сколько еще раз эволюционировала эхолокация. Некоторые землеройки и тюлени обладают рудиментарной формой этого навыка (чему научились и некоторые слепые люди). Использовали ли ее птеродактили? Поскольку хорошие средства к существованию приносили ночные полеты, и поскольку летучих мышей в те дни не было, это возможно. То же самое относится и к ихтиозаврам. Они выглядели похожими на дельфинов и, вероятно, жили схожим образом. Поскольку дельфины интенсивно используют эхолокацию, резонно поинтересоваться, использовали ли ее также ихтиозавры во времена, предшествующие дельфинам. Этому нет прямых свидетельств, и мы должны оставаться непредвзятыми. Один довод против: у ихтиозавров были необычайно большие глаза - одна из их самых выразительных черт - что может подсказывать, что они полагались на зрение, а не на эхолокацию. У дельфинов относительно небольшие глаза, и одна из наиболее заметных особенностей, округлая шишка или "дыня" над клювом, работает как акустическая "линза", фокусируя звук в узкий пучок, направленный перед животным, как прожектор.
 
Как и любой другой зоолог, я могу пролистать свою мысленную базу данных животного царства и предложить приблизительный ответ на вопрос в форме: "Сколько раз X эволюционировало независимо?" Можно было бы сделать хороший исследовательский проект, сделав подсчет более систематичным. Предположительно обнаружились бы некоторые X с ответом "много раз", как в случае с глазами, или "несколько раз", как с эхолокацией. Другие - "только однажды" или даже "ни разу", хотя я должен сказать, что неожиданно трудно найти такие примеры. И различия могли бы быть интересны. Я подозреваю, что мы нашли бы определенные потенциальные эволюционные пути, которыми жизнь "жаждет" пройти. Другие пути имеют большее "сопротивление". В "Climbing Mount Improbable", я развил аналогию громадного музея всей жизни, и реальной и мыслимой, с коридорами, идущими во многих измерениях и представляющими эволюционные изменения, снова же и реальные, и мыслимые. Некоторые из этих коридоров были широко открытыми, почти манящими. Другие были перегорожены барьерами, которые трудно или даже невозможно преодолеть. Эволюция снова и снова устремляется по легким коридорам и только иногда, и неожиданно, перепрыгивает через один из трудных барьеров. Я вернусь к идее "стремления" и "нежелания" эволюционировать, когда буду обсуждать "эволюцию способности эволюционировать".
 
Давайте сейчас быстро пройдемся по еще нескольким примерам, в отношении которых стоило бы произвести систематический подсчет того, сколько раз эволюционировало X. Ядовитое жало (впрыскивающее яд подкожно через остроконечную трубку) эволюционировало независимо по крайней мере десять раз: у медуз и их родственников, пауков, скорпионов, многоножек, насекомых, моллюсков (конусы), змей, группы акул (хвостоколовые скаты), костистых рыб (бородавчатка), млекопитающих (самцы утконосов) и растений (крапива). Держу пари, что яд, включая подкожное впрыскивание, эволюционировал бы в перезапусках.
 
Издавание звуков в социальных целях эволюционировало независимо у птиц, млекопитающих, сверчков и кузнечиков, цикад, рыб и лягушек. Электролокация, использование слабых электрических полей для навигации, эволюционировала несколько раз, как мы увидели в "Рассказе Утконоса". А также и - вероятно, вытекающее из нее - использование электрических токов в качестве оружия. Физика электричества одна и та же во всех мирах, и мы с определенной степенью уверенности можем сделать ставку на повторную эволюцию существ, использующих ее как для навигации, так и в целях нападения.
 
Истинный машущий полет, в противоположность пассивному планированию или парашютированию, похоже, эволюционировал четыре раза: у насекомых, птерозавров, летучих мышей и птиц. Парашютирование и планирующий полет различных типов эволюционировал множество раз, вероятно, сотни раз независимо, и вполне может быть, что является эволюционным предшественником настоящего полета. Примеры включают ящериц, лягушек, змей, "летучих" рыб, кальмаров, шерстокрылов, сумчатых и грызунов (дважды). Я бы поставил кучу денег на то, что планеристы будут возникать в кауффмановских перезапусках, и разумную сумму на настоящий машущий полет.
 
Реактивная тяга, возможно, эволюционировала дважды. Ее используют головоногие моллюски, при высокой скорости случае кальмаров. Другой пример, который мне приходит в голову - также моллюск, но не высокоскоростной. Гребешки преимущественно живут на морском дне, но изредка плавают. Они ритмично открывают и закрывают свои две створки, как пару щелкающих кастаньет. Вы можете подумать (я бы подумал), что это должно двигать их "назад", в направлении, противоположном хлопку. На самом деле, они движутся "вперед", как будто прогрызая себе путь в воде. Как это может быть? Ответ в том, что хлопающие движения прокачивают воду через пару отверстий позади креплений. Эти две струи толкают животное "вперед". Эффект противоинтуитивен, почти комичен.
 
Как насчет вещей, которые эволюционировали лишь однажды или вообще ни разу? Как мы узнали из "Рассказа Ризобия", колесо с настоящими, свободно вращающимися подшипниками, похоже, эволюционировало только однажды, у бактерий, прежде чем было, наконец, изобретено в человеческой технологии. Язык также, очевидно, эволюционировал только у нас: то есть по крайней мере в 40 раз реже, чем глаза. Неожиданно трудно представить "хорошие идеи", которые бы эволюционировали только однажды.
 
Я поставил эту проблему перед моим оксфордским коллегой, энтомологом и натуралистом Джорджем МакГэвином (George McGavin), и он выдал любопытный список, но все таки короткий в сравнении со списком вещей, эволюционировавшими много раз. Жуки-бомбардиры, принадлежащие к роду Brachinus, уникальны по опыту д-ра МакГэвина тем, что смешивают химикаты для произведения взрыва. Компоненты производятся и содержатся в раздельных (разумеется!) железах. Когда угрожает опасность, они впрыскиваются в камеру около заднего конца жука, где взрываются, выстреливая едкую (и разогретую до кипения) жидкость через направленное сопло во врага. Этот пример хорошо известен креационистам, которые его любят. Они думают, что его эволюция через последовательные ступени явно невозможна, поскольку промежуточные формы все взрывались бы.
 
Следующей в списке МакГэвина стоит брызгуновая рыба семейства Toxotidae, которая, вероятно, уникальна в стрельбе снарядом, чтобы сбить добычу на расстоянии. Она поднимается на поверхность и плюет набранной в рот водой на сидящее насекомое, сбивая его в воду, где и поедает. Другим возможным кандидатом на роль "сбивающего" хищника может быть муравьиный лев. Муравьиные львы - это личинки насекомых отряда сетчатокрылых (Neuroptera). Как и многие личинки, они выглядят совсем непохоже на взрослых. Со своими громадными челюстями они были бы хорошими кандидатами на роль в фильме ужасов. Каждый муравьиный лев прячется в песке, под самой поверхностью у основания конической ямки-ловушки, которую он роет сам. Он роет, с силой откидывая песок наружу из центра - это вызывает миниатюрные оползни краев ямки, и законы физики делают остальное, аккуратно формируя конус. Добыча, обычно муравьи, падает в ямку и скатывается по крутым склонам в челюсти муравьиного льва. Возможное сходство с брызгуновой рыбой в том, что добыча падает не только пассивно. Иногда ее сбивают в ямку песчинки. Они, однако, не столь нацелены, как плевки брызгунковой рыбы, наводимые с сокрушительной точностью сфокусированными бинокулярными глазами.
 
Шипящие пауки семейства Scytodidae также немного отличны. Лишенный быстроты пауков-волков или сетей паутинных пауков, шипящий паук выбрасывает с некоторого расстояния в сторону добычи ядовитый клей, прицепляющий ее к земле, пока не придет и не искусает ее до смерти. Это отличается от техники сбивания добычи брызгуновых рыб. Различные животные, например, плюющиеся ядом кобры, плюются для защиты, не для того, чтобы поймать добычу. Пауки боладоры, Mastophora, снова же отличаются и являются, вероятно, еще одним уникальным случаем. Они, можно сказать, метают снаряд в добычу (в бабочек, привлеченных запахом поддельного полового феромона, который синтезирует паук). Но снаряд, комок паутины, привязан к нити, которую паук вращает как лассо (или бола) и притягивает к себе.
 
Прекрасен следующий кандидат МакГэвина на эволюционную уникальность. Это паук серебрянка, Argyroneta aquatica, с водолазным колоколом. Этот паук живет и охотится под водой, но как дельфины, дюгони, черепахи, пресноводные улитки и другие наземные животные, вернувшиеся в воду, нуждается в воздухе для дыхания. Однако в отличие от всех остальных беженцев, серебрянка конструирует свой собственный водолазный колокол. Она вьет его из паутины (паутина у пауков - универсальное решение любой проблемы), прицепляя к подводному растению. Паук выбирается на поверхность, чтобы набрать воздуха, который он переносит тем же способом, что и некоторые водяные клопы, в слое, захватываемом волосками тельца. Но в отличие от клопов, которые только носят воздух как водолазные баллоны, куда бы ни поплыли, паук доставляет их в водолазный колокол, где избавляется от него, чтобы пополнить запас. Паук сидит в водолазном колоколе, высматривая добычу, и там он ее хранит и поедает.
 
Но победителем среди примеров уникальности Джорджа МакГэвина является личинка африканского слепня, называемого Tabanus. Как и ожидалось, в Африке лужи воды, в которых живут и питаются эти личинки, в конце концов, пересыхают. Каждая личинка закапывается в грязь и окукливается. Взрослая муха появляется из запеченной грязи и улетает, чтобы питаться кровью, и, в конечном итоге, завершить цикл, откладывая яйца в лужи воды, когда вернутся дожди. Закопанная личинка подвержена предсказуемой опасности. Когда грязь высыхает, она трескается, и есть риск, что трещина пройдет прямо через убежище личинки. Теоретически она могла бы спастись, если бы могла как-то создать путь, по которому любая приближающаяся трещина была бы отведена в обход. И она действительно достигает этого поистине удивительным и, вероятно, уникальным методом. Прежде чем закопаться в свою камеру для окукливания, она сначала винтом прокладывает путь вглубь грязи по спирали. Затем она винтом прокладывает себе путь на поверхность по встречной спирали. Наконец она ныряет в грязь прямо вниз по центру между этими двумя спиралями, и это - ее место отдыха в тяжелые времена до возвращения воды. Итак, вы видите, что это означает? Личинка заключена в грязевый цилиндр, круговая граница которого была ослаблена заранее предварительным рытьем по спирали. Это означает, что, когда трещина змеится через сохнущую грязь, если она натыкается на край цилиндрического столбика, то вместо того, чтобы прорезаться прямо через середину, она идет криволинейным обходным путем вокруг края цилиндра, и личинка спасена. Это похоже на перфорацию вокруг почтовой марки, которая устраняет опасность, что вы порвете саму марку. Доктор МакГэвин полагает, что этот изобретательный прием буквально уникален для данного рода слепней.
 
Но существуют ли какие-нибудь хорошие идеи, которые никогда не эволюционировали под влиянием естественного отбора? Насколько я знаю, ни у одного животного на этой планете никогда не эволюционировал орган для передачи или приема радиоволн для дальней коммуникации. Другим примером является использование огня. Человеческий опыт показывает, насколько полезным он может быть. Есть некоторые растения, чьим семенам нужен огонь, чтобы прорасти, но я не думаю, что это представляет пример использования его в том же смысле, в каком, например, электрические угри используют электричество. Использование металла в целях формирования скелета – другой пример хорошей идеи, которая никогда не эволюционировала, за исключением человеческих артефактов. По-видимому, ее трудно осуществить без огня.
 
Подобного рода сравнительные упражнения, подсчитывающие, что эволюционирует часто, а что редко, когда мы делаем их наряду с географическими сравнениями, обсужденными ранее, могли бы позволить нам предсказать особенности жизни вне этой планеты, так же как предположить вероятный результат мысленного эксперимента по перезапускам эволюции в стиле Кауфмана. Мы, безусловно, ожидаем глаза, уши, крылья и электрические органы, но, возможно, не взрывы жука бомбардира или водяные пули брызгуновой рыбы.
 
Те биологи, которые, можно сказать, взяли на себя инициативу покойного Стивена Джея Гулда, расценивают всю эволюцию, включая послекембрийскую, как содержащую обильную долю случайности – случайности, которая вряд ли может быть повторена в перезапусках Кауфмана. Назвав это "перемоткой ленты эволюции", Гулд независимо развил мысленный эксперимент Кауфмана. Вероятность возникновения чего-либо отдаленно похожего на человека при втором запуске широко признана как исчезающе маленькая, и Гулд это убедительно выразил в "Замечательной жизни". Именно эта ортодоксальность привела меня к осторожному самоотречению в моей вступительной главе; фактически именно она заставила меня совершать мое путешествие в обратном направлении и теперь вынуждает оставить своих странствующих компаньонов в Кентербери и возвращаться в одиночестве. И все же... Я долго задавался вопросом, не могла ли грозная ортодоксия случайности зайти слишком далеко. Мой обзор "Full House" Гулда (перепечатанный в "Devil's Chaplain") защищал непопулярную идею прогресса в эволюции: не прогресса в сторону человека – Дарвин упаси! – но прогресса в направлениях, которые, по крайней мере, достаточно предсказуемы, чтобы оправдать применение этого слова. Как я сейчас докажу, кумулятивное наращивание сложной адаптации, такой как глаза, убедительно указывает на версию прогресса – особенно, когда связано в воображении с некоторыми из замечательных продуктов конвергентной эволюции.
 
Конвергентная эволюция также вдохновила кембриджского геолога Саймона Конвея Морриса, чья дерзкая книга "Life's Solution: Inevitable Humans in a Lonely Universe" ("Решение жизни: неотвратимые люди в одинокой Вселенной") представляет аргументы, совершенно противоположные "случайности" Гулда. Конвей Моррис имеет в виду, что его заглавие имеет значение, которое недалеко от буквального. Он действительно думает, что перезапуск эволюции привел бы ко второму пришествию человека: или кого-то чрезвычайно близкого к человеку. И для такого непопулярного тезиса он приводит вызывающе храбрые доказательства. Два свидетеля, которых он неоднократно вызывает, это конвергенция и ограничение.
 
Конвергенцию мы встречали неоднократно в этой книге, включая эту главу. Схожие проблемы вызывают схожие решения, не только дважды или трижды, но во многих случаях множество раз. Я думал, что был довольно экстремальным в своем энтузиазме по поводу конвергентной эволюции, но я встретил достойного соперника в лице Конвея Морриса, который приводит ошеломляющее множество примеров, многие из которых я не встречал прежде. Но если я обычно объясняю конвергенцию, прибегая к сходному давлению отбора, Конвей Моррис добавляет доказательство своего второго свидетеля, ограничения. Материалы жизни и процессы эмбрионального развития допускают только ограниченный диапазон решений отдельной проблемы. Для любой специфической эволюционной стартовой ситуации существует лишь ограниченное число готовых решений. Так, если два эксперимента перезапуска Кауфмана сталкиваются с чем-то вроде схожих давлений отбора, ограничения, накладываемые процессами развития, усиливают тенденцию приходить к одинаковым решениям.
 
Вы можете видеть, как квалифицированный адвокат мог бы использовать эти двух свидетелей в защиту смелой веры, что перезапуск эволюции, вероятно, будет, положительно сходиться на прямоходящем существе с большим мозгом, двумя умелыми руками, направленными вперед камерными глазами и другими человеческими чертами. К сожалению, это случилось лишь однажды на этой планете, но я полагаю, что всегда должен быть первый раз. Я, признаюсь, был впечатлен аналогичными доводами Конвея Морриса в пользу предсказуемости эволюции насекомых.
 
Среди определяющих признаков насекомых есть следующие: ясно сочлененный экзоскелет; сложные глаза; характерная шестиногая походка, при которой три из шести шагающих ног всегда находятся на земле и тем самым очерчивают треугольник (две ноги с одной стороны, одна с другой), который придает животному устойчивость; дыхательные трубки, известные как трахеи, которые обеспечивают приток кислорода к внутренностям животного через специальные отверстия (дыхальца) по бокам тела; и, чтобы закончить список эволюционных особенностей, повторная (11 раз независимо!) эволюция высокоорганизованных общественных колоний, как у медоносных пчел. Все довольно необычно? Все уникально в большой лотерее жизни? Напротив, все конвергентно.
 
Конвей Моррис перебирает свой список, показывая, что каждая позиция не раз эволюционировала в различных частях животного царства, во многих случаях по нескольку раз, включая несколько раз независимо среди самих насекомых. Если природа находит настолько легкой отдельную эволюцию составных частей насекомого, не является невероятным, чтобы вся совокупность эволюционировала дважды. Я склоняюсь перед верой Конвея Морриса, что мы должны прекратить думать о конвергентной эволюции как о колоритной редкости, встречая которую стоит обратить внимание и подивиться. Возможно, мы должны прийти к тому, чтобы считать ее нормой, исключения из которой служат поводом для удивления. Например, истинный синтаксический язык, кажется, уникален для одного вида, нашего собственного. Возможно – и я возвращусь к этому – это единственное, чего недоставало бы повторно эволюционировавшему мозговитому прямоходящему?
 
В моей вступительной главе "Тщеславие ретроспективного взгляда" я согласился с предостережением против поиска примеров, рифм или причин в эволюции, но сказал, что буду осторожно "заигрывать" с ними. Глава "Возвращение Хозяина" дала возможность промчаться по всему течению эволюции в прямом направлении, и понять, какие повторяющиеся схемы явлений мы можем обнаружить. Идея, что вся эволюция была нацелена на создание Homo sapiens, была, конечно, благополучно отвергнута, и ничто из того, что мы увидели в нашем путешествии в прошлое, ее не восстанавливает. Даже Конвей Моррис утверждает только, что нечто приблизительно похожее на наш род животного является одним из нескольких исходов – другим, например, являются насекомые – которых мы ожидали бы увидеть снова и снова при повторных запусках эволюции. 
 
Ценностно-нагруженный и ценностно-нейтральный прогресс
 
Какие еще тенденции или рифмы мы различим, если пересмотрим наше долгое странствие? Прогрессивна ли эволюция? Есть, по крайней мере, одно приемлемое определение прогресса, при котором я бы его защищал. Я должен разобрать его. Начнем с того, что к понятию прогресса можно прибегать в слабом, минималистском смысле, без ценностных суждений, как к предсказуемой экстраполяции тенденций прошлого в будущее. Взросление ребенка прогрессивно в том, что те тенденции, что мы наблюдаем в весе, росте и других замерах на протяжении одного года, продолжатся в следующем. В этом определении прогресса нет ценностных суждений. Рост раковой опухоли прогрессивен в точно таком же смысле. И уменьшение раковой опухоли в результате терапии. Что, в таком случае, не было бы прогрессивным в слабом смысле? Случайные, ненаправленные флуктуации: опухоль немного подрастает, немного уменьшается, сильно подрастает, немного уменьшается, еще чуть подрастает, сильно сокращается и так далее. Прогрессивная тенденция - это такая, в которой нет реверсий; или, если они и есть, то их численно превосходит и перевешивает движение в преобладающем направлении. В последовательности датированных ископаемых прогресс в ценностно-нейтральном смысле будет всего лишь значить, что какую бы анатомическую тенденцию вы бы не увидели, идя от ранних к средним, эта тенденция сохраняется от средних к поздним.
 
Мне нужно прояснить различие между ценностно-нейтральным и ценностно-нагруженным прогрессом. Прогресс в слабом смысле только что определен как ценностно-нейтральный. Но большинство людей думают о прогрессе как о ценностно-нагруженном. Доктор, докладывая об уменьшении опухоли в ответ на химеотерапию, сообщает с удовлетворением "У нас есть прогресс". Доктора вообще, глядя на рентгенограмму разрастающейся опухоли с многочисленными вторичными, не объявляют, что опухоль добивается прогресса, хотя с легкостью могли бы. Это было бы ценностно-нагруженным прогрессом с негативным значением. "Прогрессивный" в человеческой политике и общественных делах обычно относится к тенденции в направлении, которое заявитель считает желаемым. Мы смотрим на человеческую историю и расцениваем следующие тенденции как прогрессивные: отмену рабства, расширение избирательного права, уменьшение дискриминации по половым и расовым признакам, снижение заболеваемости и бедности, улучшение общественной гигиены, уменьшение загрязнения атмосферы, улучшение образования. Человек определенных политических взглядов может считать по крайней мере некоторые из этих тенденций ценностно-нагруженными негативно и с ностальгией тосковать по прежним временам, когда женщины не могли голосовать или не допускались в столовую клуба. Но тенденции все равно прогрессивны не только в слабом, минималистском, ценностно-нейтральном смысле, определенном нами вначале. Они прогрессивны согласно некоторой заданной системе ценностей, даже если это не та система ценностей, которую вы или я разделяем.
 
Удивительно, но всего лишь сотню лет назад братья Райт впервые успешно совершили настоящий полет на машине тяжелее воздуха. История авиации с 1903 года была явно прогрессивной и удивительно быстрой. Всего 42 года спустя, в 1945, Ганс Гвидо Мутке из люфтваффе преодолел звуковой барьер на реактивном истребителе Мессершмит. Спустя еще всего лишь 24 года человек уже ходил по Луне. Факт, что они больше там не ходят, и факт, что единственный сверхзвуковой пассажирский рейс был недавно отменен, является экономически продиктованным временными реверсиями в общей тенденции, которая, бесспорно, прогрессивна. Самолеты становятся быстрее, и они прогрессируют во множестве других направлений одновременно. Многое из этого прогресса не созвучно с ценностями всех, например, тех несчастных, что живут под маршрутами авиалиний. И многое из прогресса в авиации движимо военными нуждами. Но никто не станет отрицать существование стройного набора взаимосвязанных ценностей, разделяемых по крайней мере некоторыми здравомыслящими людьми, согласно которому даже истребители, бомбардировщики и управляемые ракеты прогрессивно улучшались на протяжении всего столетия со времен Райтов. То же самое может быть сказано о всех других формах транспорта, более того, о формах других технологий, включая, более чем что-либо еще, компьютеры.
 
Я должен повторить, что, называя это ценностно-нагруженным прогрессом, я ничего не говорю о том, что ценности должны иметь положительный знак либо для вас, либо для меня. Как я только что заметил, многое из технологического прогресса, о котором мы говорим, движется вперед военными нуждами. Мы могли бы обоснованно полагать, что мир был лучшим местом, до того как были сделаны такие изобретения. В этом смысле "прогресс" ценностно-нагружен с негативным знаком. Но он все же ценностно-нагружен в важном смысле, сверх того, что присутствует в исходном ценностно-нейтральном, минималистском определении прогресса как любой тенденции прошлого, сохраняющейся в будущем. Развитие оружия, от камня к копью, луку, кремниевому ружью, мушкету, автомату, снарядам, атомной бомбе, водородным бомбам все увеличивающегося тротилового эквивалента представляет прогресс согласно чьей-то системе ценностей, даже если не вашей и не моей, иначе исследования и разработка их производства не были бы предприняты.
 
Эволюция представляет прогресс не только в слабом ценностно-нейтральном смысле. Есть эпизоды прогресса, который ценностно-нагружен согласно, по крайней мере, некоторым совершенно правдоподобным системам ценностей. Поскольку мы говорим о вооружениях, это хороший момент заметить, что самые известные примеры вытекают из гонки вооружений между хищником и добычей.
 
Первое употребление "гонки вооружений", приведенное в "Оксфордском словаре английского языка", относится к Хансарду (письменному протоколу Палаты общин) от 1936 года:
 
Эта Палата общин не может согласиться на политику, которая фактически ищет безопасности только в национальном вооружении и усиливает разрушительную гонку вооружений между нациями, неизбежно ведущую к войне.
 
"Дейли Экспресс" в 1937 году под заголовком "Беспокойства о гонке вооружений" сообщала: "Все были обеспокоены гонкой вооружений". Вскоре эта тема попала в литературу по эволюционной биологии. Хью Котт (Hugh Cott), в своей классической работе "Coloration in Animals" ["Адаптивная раскраска у животных"] в 1940 году, посереди Второй Мировой Войны пишет:
 
Прежде чем утверждать, что обманчивая наружность кузнечика или бабочки излишне совершенна, мы должны сначала удостовериться, каковы острота зрения и способность опознавания у их естественных врагов. Не сделать так – все равно, что утверждать, что броня линейного крейсера слишком тяжела или калибр его орудий слишком велик, не расследуя природу и эффективность вооружения врага. Факт в том, что в первобытных сражениях джунглей, как и в изысканной цивилизованной войне, мы видим большую эволюционную гонку вооружений в действии – чьи результаты в области обороны проявляются в таких средствах, как быстрота, бдительность, панцирь, защита шипами, инстинкт рытья, ночной образ жизни, выделение яда, отвратительный запах, защитно-криптическая, отпугивающая и миметическая окраски; в то же время у хищников развиваются быстрота и внезапность нападения, засады, приманки, острота зрения, когти, зубы, жала, ядовитые укусы, агрессивно-криптическая и приманивающая окраски. Соответственно возрастающей быстроте преследователя развивается большая быстрота преследуемого, защитная броня развивается в соответствии с оружием нападения; точно так же совершенство маскировки развивается в ответ на совершенствование органов зрения.
 
Мы с моим оксфордским коллегой Джоном Кребсом (John Krebs) разобрали весь вопрос гонок вооружений в статье, представленной Королевскому Обществу в 1979 году. Мы указали, что усовершенствования, наблюдаемые в гонках вооружений животных, являются усовершенствованиями в оборудовании для выживания, но не улучшениями самого выживания – и по интересной причине. В гонке вооружений между нападением и защитой могут быть эпизоды, во время которых одна или другая сторона временно выходит вперед. Но, в общем, усовершенствования с одной стороны уравновешивают усовершенствования с другой. Есть даже нечто немного парадоксальное в гонках вооружений. Они экономически дорогостоящи для обеих сторон, нет никакой чистой прибыли для каждой, потому что возможные улучшения одной стороны нейтрализуется улучшениями другой. С экономической точки зрения обе стороны выиграли бы, вступив в соглашение, прекращающее гонку вооружений. Как абсурдная крайность, вид-добыча мог бы пожертвовать десятой частью своего количества в обмен на безопасность и возможность спокойно пастись для остальных. Ни хищники, ни добыча не должны были бы отвлекать ценные ресурсы в мускулы для быстрого бега, сенсорные системы для обнаружения врагов, бдительности и длительной охоты, что является бесполезной тратой времени и усилий для обеих сторон. Обе стороны извлекли бы выгоду, если бы такое соглашение могло быть достигнуто.
 
К сожалению, дарвиновская теория не знает пути, которым это могло произойти. Вместо этого обе стороны вкладывают ресурсы в конкуренцию со своей собственной стороной для опережения другой, и особи с обеих сторон вынуждены идти на трудные экономические компромиссы в своих собственных экономиках тела. Если бы не было хищников, то кролики могли бы посвятить все свои экономические ресурсы и все свое полезное время кормлению и воспроизводству большего количества кроликов. Вместо этого они вынуждены посвящать значительное время высматриванию хищников и существенные экономические ресурсы – созданию средств спасения. В свою очередь, это вынуждает хищников переместить баланс своих экономических вложений от главного занятия – размножения, в усовершенствование своего вооружения для ловли добычи. Гонки вооружений в эволюции животных и человеческих технологиях, похоже, проявляются не в улучшенной работе, а в возрастающем перемещении экономических вложений от альтернативных аспектов жизни в обслуживание самой гонки вооружений.
 
Мы с Кребсом распознали асимметрии в гонках вооружений, которые могли бы привести к тому, что одна сторона перебрасывает больше экономических ресурсов в гонку вооружений, чем другая. Одно такое нарушение равновесия мы прозвали "Принципом Обед-Жизнь". Оно получило свое название из басни Эзопа, в которой кролик бежит быстрее, чем лиса, потому что кролик бежит, спасая свою жизнь, в то время как лиса бежит только за своим обедом. Есть асимметрия в стоимости неудачи. В гонке вооружений между кукушками и хозяевами каждая отдельная кукушка может уверенно оглянуться назад на непрерывный ряд предков, которые буквально никогда не терпели неудачи в одурачивании приёмных родителей. Особь хозяйского вида, с другой стороны, может оглянуться назад на предков, многие из которых даже не встречали кукушек, а многие встречали их и были ими обмануты. Многие гены неспособности обнаруживать и убивать кукушек успешно передавались поколениями хозяйских видов. Но гены, которые заставляют кукушек терпеть неудачу в обмане хозяев, подвергаются намного более опасному путешествию через поколения. Эта асимметрия риска создает другую: асимметрию в ресурсах, уделяемых гонке вооружений в отличие от других сторон экономики жизни. Повторю этот важный момент, стоимость неудачи выше для кукушек, чем для хозяев. Это приводит к асимметрии в том, как эти две стороны регулируют свой баланс между конкурирующими запросами к их времени и другими экономическими ресурсами.
 
Гонки вооружений в некотором смысле глубоко и неизбежно прогрессивны, чего нельзя сказать, например, об эволюционной приспособляемости к погоде. Для особи в любом поколении хищники и паразиты просто делают жизнь в значительной степени тяжелее, так же, как плохая погода. Но с течением эволюционного времени существуют ключевые различия. В отличие от погоды, которая претерпевает ненаправленные флуктуации, хищники и паразиты (а также добыча и хозяева) сами эволюционируют в систематическом направлении, становясь систематически хуже с точки зрения их жертв. В отличие от эволюционного отслеживания ледниковых периодов и засух, тенденции гонок вооружений из прошлого могут экстраполироваться в будущее, и эти тенденции ценностно-нагружены в том же отношении, что и технологические усовершенствования самолетов и оружия. Глаза хищников становятся более зоркими, хотя не обязательно более эффективными, потому что добыча делается более сложной для обнаружения. Скорость бега прогрессивно увеличивается с обеих сторон, хотя снова же, преимущества, как правило, уравновешиваются параллельными усовершенствованиями с другой стороны. Саблевидные зубы становятся более острыми и более длинными, по мере того как шкура становится более жесткой. Токсины становятся опаснее, по мере того как биохимические приемы их нейтрализации совершенствуются.
 
С течением эволюционного времени гонки вооружений прогрессируют. Все элементы жизни, которыми человеческий инженер восхищался бы как сложными и изящными, становятся более сложными, более изящными и вызывающими более сильную иллюзию спроектированности. В "Climbing Mount Improbable" я отделял спроектированные от "дизайноидных" [выглядящих как спроектированные - прим. Пер]. Все захватывающие достижения дизайноидной техники, такие как глаз канюка, ухо летучей мыши, опорно-двигательный аппарат гепарда или газели, являются наивысшими результатами эволюционных гонок вооружений между хищниками и добычей. Гонки вооружений паразит/хозяин достигают наивысшей точки в еще более тонко отточенных коадаптивных дизайноидных кульминационных моментах.
 
А теперь важное обстоятельство. Эволюция любого комплекса дизайноидных органов в гонке вооружений должна была происходить через большое число шагов прогрессивной эволюции. Такая эволюция квалифицируется как прогрессивная по нашему определению, потому что каждое изменение имеет тенденцию продолжать направление своих предшественников. Откуда мы знаем, что было множество шагов, а не только один или два? Согласно элементарной теории вероятности. Части сложной машины, такие как ухо летучей мыши, могли быть перестроены наугад миллионом способов, прежде чем вы натолкнетесь на другой механизм, который может слышать так же, как реальное ухо. Это статистически невероятно не только в том надоевшем смысле, что любая определенная компоновка частей является столь же невероятной, в ретроспективе, как любая другая. Очень немногие комбинации атомов образуют точные слуховые инструменты. Ухо реальной летучей мыши – одна из миллиона. Она работает. Нечто столь же статистически невероятное не может разумно объясняться как результат единственной счастливой случайности. Оно должно быть образовано в результате своего рода процесса, генерирующего невероятность: того, что философ Дэниел Деннет назвал "подъемом с помощью крана" (аналогия с искусственно созданным подъемным устройством, а не с птицей [crane - журавль - прим. Пер]). Единственные краны, известные науке (и я бы поставил на то, что единственные краны, когда-либо существовавшие, или даже которые когда-либо будут существовать во вселенной) - проектирование и естественный отбор. Проектирование объясняет эффективную сложность микрофонов. Естественный отбор объясняет эффективную сложность ушей летучей мыши. В конечном итоге, естественный отбор объясняет микрофоны и все спроектированное тоже, поскольку проектировщики микрофонов сами являются эволюционировавшими инженерами, созданными естественным отбором. В конечном счете, проектирование не может ничего объяснить, поскольку необратимо сводится к проблеме происхождения проектировщика.
 
И проектирование, и естественный отбор - постепенные, пошаговые процессы, прогрессивные улучшения. Естественный отбор, по крайней мере, не может быть ничем иным. В случае проектирования это может быть, а может и не быть, вопросом принципа, но таковы наблюдаемые факты. У братьев Райт не было ослепительной вспышки вдохновения, после которой они быстро построили бы "Конкорд" или бомбардировщик "Стелс". Они построили скрипящую, шаткую развалюху, которая едва оторвалась от земли и свалилась на соседнее поле. От Китти Хок до мыса Канаверал, каждый шаг пути надстраивался на предшествующих. Улучшения постепенны, пошаговы, в одном постоянном направлении, отвечая нашему определению прогрессивного. Мы с трудом могли бы вообразить себе гения викторианской эпохи, проектирующего ракету "Сайдуандер", полностью созревшую в его зевсовой, украшенной бакенбардами голове. Это представление бросает вызов всему здравому смыслу и всей истории, но оно не вступает в немедленное противоречие с законами вероятности так же, как можно утверждать относительно спонтанной эволюции летающей, обладающей эхолокацией, современной летучей мыши.
 
Единственный шаг макромутации от наземной предковой землеройки к летающей, обладающей эхолокацией летучей мыши исключается с такой же уверенностью, как мы можем исключить везение, когда фокусник успешно угадывает весь порядок перетасованной колоды карт. Везение в обоих случаях не буквально невозможно. Но ни один хороший ученый не выдвинет такую чудесную удачу в качестве объяснения. Успех с угадыванием карты должен быть фокусом - все мы видели фокусы, выглядящие столь же обескураживающе для непосвященных. Природа не собирается нас одурачивать, как это делает фокусник. Но мы все равно можем исключить удачу, и гениальностью Дарвина было разоблачить ловкость рук природы. Наводимая по эху летучая мышь - результат серии небольших шажков с маленькими улучшениями, каждое из которых кумулятивно добавляется к предшествующим по мере продвижения эволюционной тенденции дальше в одном и том же направлении. Это - прогресс по определению. Этот же аргумент применим ко всем сложным биологическим объектам, которые создают иллюзию спроектированности и поэтому статистически невероятны в указанном направлении. Все должно было эволюционировать прогрессивно.
 
Возвращающийся хозяин, теперь невозмутимо щепетильный к основным темами эволюции, отмечает прогресс как одну из них. Но прогресс подобного рода - не однородная, необратимая тенденция от начала эволюции вплоть до настоящего. Скорее, если прибегнуть к начальной цитате Марка Твена в отношении истории, она рифмует. Мы замечаем эпизод прогресса в ходе гонки вооружений. Но отдельная гонка вооружений заканчивается. Возможно, одна сторона доводится другой до вымирания. Или вымирают обе стороны, вероятно, в ходе массовой катастрофы, вроде той, что уничтожила динозавров. Затем весь процесс начинается снова, не с пустого места, а с некой ощутимо более ранней части гонки вооружений. Прогресс в эволюции представляет не единый подъем в гору, а рифмующуюся траекторию, более похожую на зубья пилы. Зуб пилы круто опустился в конце мелового периода, когда последние из динозавров резко уступили дорогу новому и зрелищному восхождению прогрессивной эволюции млекопитающих. Но было и множество меньших зубьев на протяжении долгого периода господства динозавров. И, начиная с подъема сразу после динозавров, млекопитающие также испытали меньшие гонки вооружений, сопровождаемые вымираниями, сопровождаемыми новыми гонками вооружений. Гонки вооружений рифмуются с более ранними гонками вооружений в периодических порывах многоступенчатой прогрессивной эволюции.
 
Способность эволюционировать
 
Это все, что я хочу сказать о гонке вооружений как двигателе прогресса. Какие другие послания из прошлого несет с собой в настоящее возвращающийся хозяин? Что ж. Я должен упомянуть заявляемое различие между макроэволюцией и микроэволюцией. Я говорю "заявляемое", поскольку, по моему собственному мнению, макроэволюция (эволюция в крупном масштабе миллионов лет) - это всего лишь то, что вы получаете, если предоставить микроэволюции (эволюции в масштабе времени жизни особей) продолжаться в течение миллионов лет. Противоположная точка зрения в том, что макроэволюция - нечто качественно отличное от микроэволюции. Ни та, ни другая точка зрения заведомо не глупа. И они не обязательно противоречат друг другу. Как это часто бывает, все зависит от того, что вы имеете в виду.
 
Снова мы можем использовать аналогию с ростом ребенка. Представьте себе спор о заявляемом различии между макроростом и микроростом. Чтобы изучать макророст, мы взвешиваем ребенка каждые несколько месяцев. Каждый день рождения мы ставим ребенка напротив белого дверного косяка и проводим карандашом линию, отмечающую его рост. Более научно, мы могли бы измерить различные части тела, например диаметр головы, ширину плеч, длину основных костей конечностей, и построить их кривые друг напротив друга, возможно, логарифмически преобразовав их по причинам, приведенным в "Рассказе Умельца". Мы также отмечаем существенные события в развитии, такие как первое появление лобковых волос или первый признак грудей и менструации у девочек и волос на лице у мальчиков. Это – изменения, которые составляют макророст, и мы отмеряем их на временной шкале лет или месяцев. Наши инструменты не достаточно чувствительны, чтобы уловить ежедневные и почасовые изменения в теле – микророст – которые, просуммированные за месяцы, составляют макророст. Или, как ни странно, они могут быть слишком чувствительными. Очень точные весы могли бы теоретически уловить почасовый рост, но слабый сигнал утопает в сбивающих увеличениях веса с каждой едой и уменьшением с каждым актом выведения. Все акты самого микророста, состоящие из клеточных делений, не оказывают непосредственного влияния на вес вообще и необнаружимы при грубом измерении тела.
 
Так действительно ли макророст – сумма большого количества маленьких эпизодов микророста? Да. Но также верно, что различные масштабы времени навязывают совершенно разные методы исследований и склад мышления. Микроскопы для рассмотрения клеток не приспособлены для исследования развития ребенка на уровне всего тела. И весы, и измерительные ленты не подходят для исследования размножения клеток. Эти два масштаба времени на практике требуют радикально различных методов исследования и особенностей мышления. То же самое можно сказать относительно макроэволюции и микроэволюции. Если эти термины использовать, чтобы показать различия в том, как лучше всего их изучать, у меня нет возражений против рабочего различения между микроэволюцией и макроэволюцией. Я действительно не согласен с теми, кто придает этому довольно обыденному практическому различию почти – или более чем почти – мистический смысл. Есть те, кто думают, что дарвиновская теория эволюции путем естественного отбора объясняет микроэволюцию, но в принципе бессильна, чтобы объяснить макроэволюцию, которая, следовательно, нуждается в дополнительном компоненте – в крайних случаях в божественном дополнительном компоненте!
 
К сожалению, этой тоске по небесному крюку была оказана помощь и поддержка реальными учеными, имевшими чистые намерения в таком деле. Я обсуждал теорию "прерывистого равновесия" ранее, слишком часто и слишком всесторонне, чтобы повторяться в этой книге, поэтому я только добавлю, что ее защитники обычно продолжают предполагать фундаментальное "разъединение" между микроэволюцией и макроэволюцией. Это – необоснованное предположение. Никакого дополнительного компонента не нужно добавлять на микроуровне, чтобы объяснить макроуровень. Скорее, дополнительный уровень объяснений появляется на макроуровне как следствие событий на микроуровне, экстраполируемом на невообразимые отрезки времени.
 
Рабочее различение между микро- и макроэволюцией подобно тому, которое мы встречаем во многих других ситуациях. Изменения на карте мира в течение геологического времени происходят из-за эффектов, суммированных более чем за миллионы лет, тектонических явлений, происходящих в масштабе минут, дней и лет. Но, как и с ростом ребенка, нет фактически никакого перехлеста между методами исследований, которые используются в этих двух масштабах времени. Язык колебаний напряжения не годится для обсуждения работы большой компьютерной программы, такой как Microsoft Excel. Ни один здравомыслящий человек не отрицает, что компьютерные программы, какие бы они ни были сложные, полностью осуществляются благодаря временной и пространственной картине изменений между двумя напряжениями. Но ни один здравомыслящий человек не обращает внимания на этот факт при написании, отладке или использовании большой компьютерной программы.
 
Я никогда не видел серьезных причин, чтобы сомневаться относительно следующего суждения: макроэволюция представляет собой множество небольших частиц микроэволюции, соединенных непрерывной цепью в течение геологического времени и обнаруживаемых с помощью ископаемых вместо генетических образцов. Однако могли быть – и я верю, что были – главные события в эволюционной истории, после которых изменяется самая природа самой эволюции. Можно сказать, эволюционировала сама эволюция. Пока что в этой главе прогресс подразумевал отдельные организмы, которые с течением эволюционного времени лучше справляются с тем, что делают особи, а именно выживают и размножаются. Но мы можем также допустить изменения в феномене самой эволюции. Могла ли сама эволюция становиться лучше в каком-то деле – что эволюция и делает – с течением истории? Является ли поздняя эволюция в некотором роде усовершенствованием ранней эволюции? Эволюционируют ли существа, чтобы улучшить не только свою способность выживать и размножаться, но и способность эволюционировать своей потомственной линии? Существует ли эволюция способности эволюционировать?
 
Я выдумал фразу "эволюция способности эволюционировать" в работе, опубликованной на слушаниях 1987 года Первой конференции по искусственной жизни. Искусственная жизнь была недавно придумана благодаря слиянию других дисциплин, в частности биологии, физики и информатики, основана мечтательным физиком Кристофером Лэнгтоном (Christopher Langton), который был редактором слушаний. Начиная с моей работы, но, вероятно, не из-за нее, эволюция способности эволюционировать стала очень обсуждаемой темой среди исследователей и биологии, и искусственной жизни. Прежде чем я использовал это словосочетание, идея была предложена другими. Например, американский ихтиолог Карел Ф. Лайем (Karel F.Liem) в 1973 году использовал словосочетание "проспективная адаптация" для революционного челюстного аппарата рыб цихлид, который позволил им, как описано в их рассказе, так внезапно и взрывоподобно эволюционировать в сотни видов во всех Больших африканских озерах. Я должен сказать, предположения Лайема выходят за пределы идеи предадаптации. Предадаптация – это то, что первоначально развивается для одной цели и кооптируется для другой. Проспективная адаптация Лайема и моя эволюция способности эволюционировать выдвигают предположение, что она не только кооптируется для новой функции, но и высвобождает новую вспышку расходящейся эволюции. Я предполагаю постоянную и даже прогрессивную тенденцию к улучшению способности эволюционировать.
 
В 1987 году идея эволюции способности эволюционировать была несколько еретической, особенно для меня как предполагаемого "ультрадарвиниста". Я оказался в странной ситуации, защищая идею и, в то же время, извиняясь за нее перед людьми, которые не могли понять, почему она нуждается в каких-либо извинениях. Теперь это очень обсуждаемая тема, и другие увлеклись ею дальше, чем я когда-либо предвидел, например, клеточные биологи Марк Кирхнер и Джон Герхарт (Marc Kirschner and John Gerhart) и эволюционный энтомолог Мэри Джейн Вест-Эберхард (Mary Jane West-Eberhard) в ее авторитетной книге "Developmental Plasticity and Evolution".
 
Что делает организм хорошим в эволюционировании, помимо обладания способностью к выживанию и размножению? Сначала пример. Мы уже столкнулись с идеей, что островные архипелаги являются мастерскими видообразования. Если острова расположены достаточно далеко друг от друга, чтобы допустить случайные миграции, но достаточно обособлены, чтобы предоставить время для эволюционного расхождения между миграциями, у нас есть рецепт для видообразования, которое является первым шагом к эволюционной радиации. Но насколько они обособлены? Как далеко это "достаточно далеко"? Это зависит от способностей животных передвигаться. Для мокрицы разделение несколькими ярдами равнозначно разделению многими милями для летающей птицы или летучей мыши. Галапагосские острова располагаются с промежутками, как раз подходящими для расходящейся эволюции маленьких птиц, таких как вьюрки Дарвина, но не обязательно для расходящейся эволюции вообще. С этой целью разделение островов должно измеряться не в абсолютных единицах, а в единицах способности к путешествию, калиброванных в зависимости от разновидности животного, о котором мы говорим – как с ирландским лодочником, который, когда мои родители спросили его, каково расстояние до острова Большой Бласкет, ответил, "приблизительно три мили по хорошей погоде".
 
Из этого следует, что галапагосский вьюрок, уменьшая или увеличивая дальность своего полета в ходе эволюции, мог бы таким образом уменьшить свою способность эволюционировать. Сокращение дальности понижает шанс выведения новой расы потомков на другом острове. В этом ракурсе это легко понять. Увеличение дальности оказывает менее очевидный эффект в том же направлении. Потомки заселяют новые острова настолько часто, что нет времени для обособленной эволюции, прежде чем прибудет следующий мигрант. Впадая в крайность, птицы, дальность полета которых достаточно велика, чтобы преодолеть расстояние между небольшими островами, больше не видят эти острова как отдельные вообще. Поскольку рассматривается поток генов, весь архипелаг считается за один континент. Таким образом, снова видообразование не обеспечивается. Высокая способность эволюционировать, если мы выбрали мерой этой способности скорость видообразования, является нечаянным следствием средней дальности перемещений, где то, что считается средней дальностью, в отличие от слишком малой или слишком большой, зависит от расстояний между рассматриваемыми островами. Конечно, слово "остров" в подобного рода аргументации не обязано означать землю, окруженную водой. Как мы видели в "Рассказе Цихлиды", озера являются островами для водных животных, а рифы могут быть островами внутри озер. Горные вершины – острова для сухопутных животных, которые не могут легко переносить малые высоты. Дерево может быть островом для животного с небольшой дальностью. Для вируса СПИДа каждый человек – остров.
 
Если увеличение или уменьшение пределов путешествий приводит к увеличению способности эволюционировать, хотели бы мы назвать их эволюционировавшим "улучшением"? Мои ультрадарвинистские перья начинают дрожать в этом месте. Мой лакмус ереси начинает краснеть. Это звучит неприятно похоже на эволюционное предвидение. У птиц эволюционирует увеличение или уменьшение пределов дальности их полета в силу естественного отбора на выживание особи. Будущие влияния на эволюцию являются последствиями, не относящимися к делу. Однако, оглядываясь в прошлое, мы могли бы обнаружить, что виды, которые наполняют мир, имеют свойство происходить от предковых видов с талантом к эволюционированию. Поэтому можно сказать, что существует своего рода высокоуровневый отбор между линиями в пользу способности эволюционировать – пример того, что великий американский эволюционист Джордж К. Уильямс (George C.Williams) назвал кладовым отбором. Традиционный дарвиновский отбор приводит к тому, чтобы отдельные организмы были точно настроенными машинами выживания. Могло ли случиться так, что вследствие кладового отбора сама жизнь все более и более становилась системой точно настроенных машин эволюционирования? Если это так, мы могли бы ожидать, что в перезапусках эволюции Кауфмана одни и те же прогрессивные усовершенствования в способности эволюционировать могли бы быть открыты вновь.
 
Когда я впервые писал об эволюции способности эволюционировать, я предложил множество "событий", являвшихся переломными моментами в эволюции, после которых внезапно улучшалась способность эволюционировать. Самым многообещающим примером такого события, который я могу придумать, была сегментация. Сегментация, как вы помните, представляет собой подобное поезду модульное строение тела, в котором части и системы повторяются сериями вдоль тела. Она, похоже, была независимо изобретена в своей полной форме членистоногими, позвоночными и кольчатыми червями. Происхождение сегментации является одним из тех эволюционных событий, которые не могли быть постепенными. У костистых рыб обычно имеется приблизительно 50 позвонков, но угри имеют целых 200. Червяги (подобные червям амфибии) колеблются в интервале от 95 до 285 позвонков. Змеи весьма разнятся по числу позвонков: рекордом, известным мне, является 565 для вымерших змей.
 
Каждый позвонок змеи представляет собой один сегмент со своей собственной парой ребер, своими собственными блоками мышц, своими собственными нервами, отходящими от спинного мозга. Не может быть дробного числа сегментов, и эволюция различного количества сегментов должна включать многочисленные случаи, в которых мутантная змея отличается от своих родителей на некоторое целое число сегментов: по крайней мере, на один, возможно, больше, одним махом. Точно так же, когда сегментация возникала, должен был быть мутационный переход прямо от несегментированных родителей к ребенку с двумя (по крайней мере) сегментами. Трудно вообразить, чтобы такой уродец выжил, уже не говоря о нахождении партнера и размножения, но это, очевидно, случалось, потому что сегментированные животные – повсюду вокруг нас. Весьма вероятно, мутация затронула Hox-гены, подобные тем, о которых шла речь в "Рассказе Плодовой Мушки". В моей статье о способности эволюционировать 1987 году я предположил, что
 
... индивидуальный успех или неудача первого сегментированного животного в течение его собственной жизни относительно неважен. Без сомнения, многие другие новые мутанты были более успешны как отдельные особи. Что было важно в первом сегментированном животном – то, что ряд его потомков были чемпионами в способности эволюционировать. Они расходились, образовывали виды, давали начало целым новым типам. Независимо от того, была ли сегментация выгодной адаптацией в течение собственной жизни первого сегментированного животного, сегментация представляла собой изменения в эмбриологии, содержащие эволюционный потенциал.
 
Та легкость, с которой целые сегменты могут быть добавлены или изъяты из тела – лишь одна часть того, что способствует расширению способности эволюционировать. Аналогично и дифференциация среди сегментов. У животных, таких как многоножки и земляные черви, большинство сегментов одинаковы. Но есть периодическая тенденция, особенно среди членистоногих и позвоночных, отдельных сегментов становиться специализированными для определенных целей и, следовательно, отличаться от других сегментов (сравните омара с многоножкой). Потомственная линия, которой удается эволюционно развить сегментированный план строения тела, сразу же оказывается способной к эволюции в целый ряд новых животных, изменяя сегментные модули по всей длине тела.
 
Сегментация является примером модульности, а модульность вообще – главный элемент в размышлениях более современных авторов об эволюции способности эволюционировать. Из многих значений "модуля", перечисленных в Оксфордском словаре английского языка, в данном случае уместно:
 
Одна из ряда производственных единиц или составных частей, которые стандартизированы, чтобы облегчить сборку или замену, и обычно заранее изготовлены как автономные структуры.
 
"Модульный" – прилагательное, описывающее сборку модулей, а "модульность" – соответствующее абстрактное существительное, свойство быть модульным. Другие примеры модульного построения включают многие растения (листья и цветы - модули). Но, пожалуй, лучшие примеры модульности можно найти на клеточном и биохимическом уровне. Сами клетки - образцовые модули, и внутри клеток модулями являются молекулы белка и, конечно, сама ДНК.
 
Таким образом, изобретение многоклеточности – другое важное переломное событие, которое почти наверняка увеличило способность эволюционировать. Она предшествовало сегментации на сотни миллионов лет, и сама сегментация является своего рода ее крупномасштабным повторением, еще одним скачком в модульность. Каковы были другие переломные моменты? Человек, которому посвящена эта книга, Джон Мейнард Смит, сотрудничал со своим венгерским коллегой Eörs Szathmáry в "The Major Transitions in Evolution" ["Главные переходы в эволюции"]. Большинство из их "главных переходов" могло бы соответствовать моей рубрике "переломных моментов", главных улучшений в способности эволюционировать. Они, очевидно, включают начало репликации молекул, поскольку без нее не могло быть никакой эволюции вообще. Если бы, как предположили Кэрнс-Смит и другие, ДНК узурпировала ключевую роль репликатора от некоторого менее искусного предшественника, будучи соединенной с ним промежуточными стадиями, то каждая из этих стадий представляла бы скачок вперед в способности эволюционировать.
 
Если мы принимаем теорию РНК-мира, то был главный переход или переломный момент, когда мир РНК, служащей и репликатором и ферментом, уступил разделению между ДНК в роли репликатора и белками в роли фермента. Затем произошло объединение реплицирующихся структур ("генов") в клетки со стенками, которые предотвращали утечку продуктов генов и удерживали их вместе с продуктами других генов, с которыми они могли сотрудничать в клеточной химии. Очень важным переходом и, вероятно, самым переломным моментом в способности эволюционировать было рождение эукариотической клетки путем объединения нескольких прокариотических клеток. Столь же важным было и возникновение полового размножения, которое совпало с возникновением вида как такового, с его отдельным генофондом и всем тем, что полагается для будущей эволюции. Мейнард Смит и Eörs Szathmáry продолжают перечислять: возникновение многоклеточности, возникновение колоний, таких как муравейники и термитники, и возникновение человеческих обществ с языком. Есть рифмованное подобие между, по крайней мере, некоторыми из этих главных переходов: они часто представляют собой объединение ранее независимых единиц в большие группы на более высоком уровне с сопутствующей утратой независимости на более низком уровне.
 
К их списку я уже добавил сегментацию, и я подчеркнул бы другое, что я называю формированием бутылочного горлышка. Снова же, обстоятельное, полное объяснение этого означало бы повторение предыдущих книг (особенно заключительной главы "Переоткрытие организма" из "Расширенного Фенотипа"). Бутылочное горлышко имеет отношение к определенному типу истории жизни многоклеточных организмов. В бутылочном горлышке цикл жизни регулярно возвращается к одной клетке, из которой снова вырастает многоклеточное тело. Альтернативой жизненному циклу с бутылочным горлышком могло бы быть гипотетическое разбросанное водное растение, которое размножается тем, что от него отрываются маленькие, многоклеточные куски, которые дрейфуют прочь, растут, и затем от них также отрываются маленькие куски. У бутылочного горлышка есть три важных следствия, и все они, определенно, являются хорошими кандидатами на улучшение способности эволюционировать.
 
Во-первых, эволюционные новшества могут быть повторно изобретены снизу вверх, а не как повторная переформовка существующих структур – аналог перековки мечей на орала. Усовершенствование, скажем, в сердце, имеет больше шансов быть чистым усовершенствованием, если генетические изменения могут поменять весь курс развития от одной клетки. Вообразите альтернативу: возьмите сложившееся сердце и модифицируйте его дифференцированным ростом тканей изнутри его непрерывно бьющейся структуры. Эта модернизация на ходу нарушила бы работу сердца и поставила бы под угрозу потенциальное усовершенствование.
 
Во-вторых, благодаря непрерывной перезагрузке из постоянной отправной точки в повторяющихся циклах жизни бутылочное горлышко обеспечивает "календарь", с помощью которого могут быть синхронизированы эмбриологические события. Гены могут быть включены и выключены в ключевые моменты цикла роста. Нашему гипотетическому растению, распространяющему свои куски, недостает распознаваемого расписания, чтобы регулировать такое включение и выключение.
 
В-третьих, без бутылочного горлышка различные мутации будут накапливаться в различных частях раскиданного формовщика кусков. Стимул к кооперации среди клеток будет уменьшен. В сущности, субпопуляции клеток были бы склонны вести себя как раковые образования, чтобы увеличить свои шансы поучаствовать в передаче генов в извергаемые куски. С бутылочным горлышком, поскольку каждое поколение начинает как единственная клетка, у всего тела есть хороший шанс быть построенным из генетически однородной популяции кооперирующихся клеток, произошедших от этой единственной клетки. Без бутылочного горлышка, клетки тела могут иметь, с генетической точки зрения, "разделенные лояльности".
 
С бутылочным горлышком связано еще одно важное, ключевое событие в эволюции, то, которое вполне могло внести вклад в способность эволюционировать и может быть заново открыто в перезапусках Кауффмана. Это отделение зародышевой линии от сомы, впервые ясно понятое великим немецким биологом Августом Вайсманном (August Weismann). Как мы видели на Рандеву 31, в развивающемся эмбрионе происходит так, что часть клеток отставляется в сторону для воспроизводства (зародышевая линия клеток), тогда как остальным предстоит построить тело (соматические клетки). Гены зародышевой линии потенциально бессметны, с перспективой иметь прямых потомков миллионы лет спустя. Соматические гены обречены на ограниченное, хотя не всегда предсказуемое, число клеточных делений для построения тканей тела, после которых их линия обрывается, и организм умирает. Растения часто нарушают это разделение, наиболее очевидно, когда практикуют вегетативное размножение. Это может составлять важное различие между путями эволюции растений и животных. До эволюционного изобретения разделения сомы все живые клетки потенциального были предками бесконечной линии потомков, каковыми по-прежнему являются клетки губок.
 
Изобретение полового размножения было переломным моментом, который внешне похоже и на узкое горлышко, и на отделение зародышевой линии, но логически отличимо от них. В своей наиболее общей форме половое размножение - это частичное смешивание геномов. Мы знакомы с частной, высокоорганизованной его версии, при которой каждый индивид получает 50% своего генома от каждого из двух родителей. Мы привыкли к мысли, что есть два вида родителей, самка и самец, но это не обязательная часть полового размножения. Изогамия - это система, в которой две особи, неразличимые как самец и самка, соединяют половину своих генов, чтобы произвести новую особь. Разделение самец/самка лучше рассматривать как следующее поворотное событие, которое наступило после возникновения самого полового размножения. Строго контролируемый половой процесс подобного рода сопровождается в каждом поколении "редукционным делением", при котором каждая особь передает 50% своего генома каждому потомку. Без этого редуцирования геномы бы удваивались в размере в каждом поколении.
 
Бактерии практикуют бессистемную форму полового донорства, которая иногда описывается как половой процесс, но которая на самом деле очень отличается и имеет больше общего с "вырезать и вставить" или "копировать и вставить", функциями компьютерных программ. Фрагменты генома копируются или вырезаются из одной бактерии и вставляются другую, которая не обязательно должна принадлежать к тому же "виду" (хотя само понятие вида у бактерий вызывает сомнение). Поскольку гены являются подпрограммами программного обеспечения, выполняющего клеточные операции, "вставленный" ген может сразу же начать работу в своей новой среде, выполняя ту же задачу, что и ранее.
 
Какой толк в этом для бактерии-донора? Это, вероятно, неправильный вопрос. Правильным вопросом может быть, какой толк в этом для передаваемого гена? И ответ в том, что гены, которые успешно подвергаются передаче и затем помогают бактерии-реципиенту выживать и передавать их дальше, тем самым увеличивают численность своих копий в мире. Не ясно, эволюционировало ли наше регламентированное эукариотическое половое размножение от бактериального полового процесса "вырезки-и-вставки", или это было совершенно новое переломное событие. И то, и другое должно было иметь громаднейшее значение для последующей эволюции, и оба варианта являются кандидатами для дискуссий под названием эволюции способности эволюционировать. Строго контролируемое половое размножение, как мы видели в "Рассказе Коловратки", оказывает драматическое влияние на будущую эволюцию, поскольку делает возможным само существование видов с их генофондами.
 
Положение апострофа в заглавии "The Ancestor's Tale" указывает на единственное число. Я признаю, что мотив был отчасти стилистическим. Тем не менее, через миллионы - а возможно и миллиарды - отдельных предков, чьи жизни мы затронули по пути наших пилигримов, один единственный герой повторялся в миноре, как лейтмотив Вагнера: ДНК. "Рассказ Евы" показал, что у генов есть предки, не меньше, чем у индивидов. "Рассказ Неандертальца" посвятил урок вопросу о том, исчез ли этот оклеветанный вид без какого-нибудь наследия, смягчившего удар. "Рассказ Гиббона" был разогревом к теме "голосования большинством" среди генов, отстаивающих свои различные точки зрения на историю предков. "Рассказ Миноги" выявил аналогию между дупликацией гена и видообразованием, каждое на своем уровне - аналогию столь близкую, что отдельные семейные деревья могут быть нарисованы для генов, и они будут параллельны, но не полностью совпадать с привычными семейными деревьями филогении. Лейтмотив в области таксономии перекликается, но не сливается с основной темой "эгоистичного гена" в понимании естественного отбора.
 
Прощание Хозяина
 
Если как возвращающийся хозяин, я посмотрю на все паломничество, благодарным участником которого я сам являлся, моей преобладающей реакцией будет восхищение. Восхищение не только феерией деталей, которые мы увидели; но и восхищение самим фактом, что вообще существуют какие-либо детали такого плана, на какой-либо планете. Вселенная могла бы с легкостью оставаться безжизненной и простой, лишь физика и химия, лишь рассеянная пыль космического взрыва, давшего начало времени и пространству. Тот факт, что она не осталась пустой, что жизнь эволюционировала почти из ничего примерно через 10 миллиардов лет после того, как вселенная эволюционировала из ничего буквально, факт столь потрясающий, что я был бы безумцем, если бы попытался воздать ему должное словами. И даже это не конец вопроса. Эволюция не только случилась: она, в конечном итоге, привела к существам, способным понять сам процесс, и даже понять процесс, при помощи которого они его понимают.
 
Это паломничество было путешествием не только в буквальном смысле, но в противокультурном смысле, c которым я познакомился молодым человеком в Калифорнии в 1960х. Наиболее сильный галлюциноген, имеющийся в продаже в Хейте, или Эшбери, или Телеграф Авеню был бы бледен в сравнении с этим. Если вы хотите восхищаться, в реальном мире все это есть. Не выходя за пределы обложки этой книги, подумайте о Венерином поясе, мигрирующих медузах и крошечных гарпунах; подумайте о радаре утконоса и электрических рыбах; или о личинке слепня, обладающей видимостью предвидения, помогающего упредить трещины в грязи; подумайте о красном дереве; подумайте о павлине; подумайте о морской звезде с трубками гидравлического привода; подумайте о цихлидах озера Виктория, эволюционировавшими на много порядков быстрее, чем лингула, лимулус или латиметрия. Не гордость за свою книгу, а поклонение самой жизни вдохновляет меня сказать, что, если вы пожелаете оправдания последней, откройте первую, где угодно, наугад. И поразмышляйте над фактом, что хотя эта книга была написана с человеческой точки зрения, другая книга могла бы быть написана параллельно от лица любого из 10 миллионов стартующих пилигримов. Жизнь на этой планете не только восхитительна и вызывает глубокое удовлетворение у всех тех, чьи чувства не притуплены обыденностью: сам факт, что у нас эволюционировали способности мозга, позволяющая понять наше эволюционное происхождение, удваивает восхищение и усиливает удовлетворенность.
 
"Паломничество" предполагает почитание и поклонение. У меня не было возможности упомянуть мою нетерпимость к традиционному почитанию и мое презрение к поклонению, там, где объектом является что-либо сверхъестественное. Я не держу их в секрете. Не потому, что я желаю ограничить или обозначить пределы почтения, не потому, что я бы хотел уменьшить или принизить настоящее поклонение, с которым мы будем прославлять вселенную, когда постигнем ее должным образом. "Наоборот" было бы преуменьшением. Мое несогласие с верой в сверхъестественное как раз в том, что она, к сожалению, не в состоянии воздать по заслугам возвышенному великолепию реального мира. Она представляют собой сужение реальности, обнищание того, что способен предложить реальный мир.
 
Подозреваю, что многие, кто называют себя религиозными, со мной согласятся. Для них я процитирую знаменитую ремарку, подслушанную мной на научной конференции. Известный государственный деятель из моего сюжета вел длинный спор с коллегой. Когда перепалка подошла к концу, он подмигнул и сказал: "Знаете, на самом деле мы согласны друг с другом. Просто то, что вы говорите, ошибочно!"
 
Я чувствую, что возвратился из настоящего паломничества. 

 

26. Кентербери

Ричард Докинз. Рассказ Предка
Часть 27

28. Рекомендованное чтение. Библиография